Российские либералы разошлись с традицией русского либерализма

О презрительном отношении Достоевского к либералам трубят из всякого угла. «Русский либерал есть прежде всего лакей», – то и дело цитируют слова писателя авторы, придерживающиеся охранительного стиля.

И действительно, Достоевский регулярно костерит либерализм на страницах «Дневника писателя». Отечественным «вольнодумцам» достается за их глупость и казенность, за оторванность от почвы, за готовность с каждым новым сезоном менять собственные убеждения в зависимости от того, куда дует ветер западной моды.

И тут доходит до совсем уж провокационного. Однажды Федор Михайлович сознается: «Считаю себя всех либеральнее, хотя бы по тому одному, что не желаю успокаиваться». А вот слова его персонажа Радомского из «Идиота»: «Русский либерал не есть русский либерал, а есть не русский либерал. Дайте мне русского либерала, и я его сейчас же при вас поцелую».

Так кто же это такой русский либерал и почему он достоин поцелуя? Может ли вообще существовать либерализм «здорового человека», т.е. либерализм русский? Не противоречие ли это в понятиях?

Нерусский либерализм, или «либерализм курильщика»

Стоит проговорить это сразу: стандартный либерализм европейского разлива с его чрезмерным, на грани истерики, уважением к правам индивида и презрением к государству в нашем Отечестве никогда не приживался. Отдельные его всполохи были чистой воды эпигонством: теоретическую модель, которая едва ли работала на самом Западе, хотели без всяких изменений перенести в Россию. И если русскому человеку она не мила – тем хуже для русского человека, ведь прогресс с него не спрашивает!

Поэтому классический отечественный либерализм всегда основывался на уверенной критике буржуазного западного. Причем эта критика работала на самом глубоком уровне: русских либералов прежде всего не устраивали философские основания западной идеологии. Они представлялись им чрезмерно противоречивыми, работающими против самой идеи свободы, сужая ее до примитивного стремления к ублажению собственного эгоизма.

Возьмем, например, Бориса Николаевича Чичерина – классика русского либерализма. Правда, сам он своему направлению дал более замысловатое название – «либерализм охранительный».

Что же призывает охранять Чичерин при помощи либерализма? Прежде всего – высокое достоинство личности. Но вся загвоздка – в том, что достоинство это немыслимо вне существования личности в сильном государстве, в котором она обнаруживает высшую точку своего развития, свой характер, свое самостоянье.

Примитивный, «уличный» либерализм не видит этого, потому что он вообще не видит дальше своего носа, да и самого человека до этого носа желает сузить.

«Где слышны яростные крики, неразборчивые и неистощимые ругательства, там наверно копышется и негодует уличный либерал. Он жадно сторожит каждое буйство, он хлопает всякому беззаконию, ибо самое слово «закон» ему ненавистно… Терпимости, уважения к мысли, уважения к чужому мнению, к человеческой личности, всего, что составляет сущность истинной свободы и украшение жизни, – от него не ожидайте. Он готов стереть с лица земли всякого, кто не разделяет его необузданных порывов. Он даже не предполагает, что чужое мнение могло явиться плодом свободной мысли, благородного чувства. Отличительная черта уличного либерала та, что он всех своих противников считает подлецами… Уличный либерал питает непримиримую ненависть ко всему, что возвышается над толпою, ко всякому авторитету», – пишет Чичерин.

Причина этой узколобости уличного либерала коренится в особой метафизике либерализма. Это может прозвучать неожиданно, ведь либералы, казалось бы, выступают за строго научный подход к реальности, какая уж тут метафизика! Однако Чичерин разрушает этот стереотип: как и любая другая политическая идеология, либерализм насквозь метафизичен.

Примитивный либерализм строится на постулатах античного атомизма. Согласно последнему, индивид есть не что иное, как атом (латинское слово individuum означает ровно то же, что и греческое ἄτομος: «неделимое»). Между атомами, как писал Демокрит, лежит пустота, а поскольку сами атомы непроницаемы, то единственный их способ взаимодействия друг с другом – это взаимное отталкивание. А в случае «либерализма курильщика» – критика всего того, что пытается наложить на твои права еще и какие-никакие обязанности.

В таком случае немудрено, что столь ценимое уличным либералом «свое мнение» чаще всего оборачивается в банальную ругань – ведь это единственный известный ему способ взаимодействия с миром, который не угрожает «нарушением личных границ». Однако эту крикливую манеру поведения едва ли можно назвать свободной.

Чичерин выделяет и другую группу либералов, уже несколько более разумную, но все еще далекую от подлинного понимания свободы. Речь идет о либерализме оппозиционном. Это уже более сложное воззрение, такой либерал может по крайней мере четко проговорить, что ему нравится: «община, выборное начало, самоуправление, гласность, общественное мнение», и что ему не нравится: «централизация, регламентация, бюрократия, государство».

Впрочем, дальше ярлыков оппозиционный либерал не идет. У него нет никакого представления о том, на каких реальных основаниях должны работать столь высоко ценимые им понятия. Его понимание свободы сугубо негативно – это свобода от государства. Его действия ограничиваются только риторикой, более или менее ученой бранью в адрес правительства. И в то же время оппозиционный либерал совсем не прочь занять в государстве видную должность, аргументируя это тем, что он, дескать, ведет подрывную работу изнутри.

Как результат, «все дело общественных двигателей состоит в том, чтобы агитировать, вести оппозицию, делать демонстрации и манифестации, выкидывать либеральные фокусы, устроить какую-нибудь штуку кому-нибудь в пику, подобрать статью Свода законов, присвоив себе право произвольного толкования, уличить квартального в том, что он прибил извозчика, обойти цензуру статейкою с таинственными намеками и либеральными эффектами или, еще лучше, напечатать какую-нибудь брань за границей, собирать вокруг себя недовольных всех сортов из самых противоположных лагерей и с ними отводить душу в невинном свирепении, в особенности же протестовать, протестовать при малейшем поводе и даже без всякого повода».

Либерализм консервативный, или либерализм здорового русского человека

Нам нужно вновь обратиться к метафизике, чтобы понять, что именно разумеет под своим охранительным либерализмом Чичерин, который был верным последователем немецкой философии. Общее ее место – связь свободы с долгом.

«Человек потому только имеет права, что он несет на себе обязанность, и наоборот, от него можно требовать исполнения обязанностей единственно потому, что он имеет права».

Действительно, нет ничего проще повиновения своим базовым инстинктам, которые велят ублажать прежде всего собственные примитивные интересы, не обращая никакого внимания на интересы общества. Не таково достоинство человека. Нравственные соображения велят ему ограничивать собственный эгоизм: не воровать, не убивать, не лгать, не идти наперекор закону. «Отнимите у человека это сознание – он становится наряду с животными, которые повинуются влечениям и не имеют прав. К ним можно иметь привязанность, сострадание, а не уважение, потому что в них нет бесконечного элемента, составляющего достоинство человека».

Значит, ограничение – не самоцель, но средство: оно необходимо лишь для того, чтобы личность могла достичь высшей степени свободы, свободы самопознания и самореализации. Ее достижение возможно только при неотрывной духовной связи человека со своим народом.

Гарант этой связи – сильное правовое государство, основанное на представительных началах. Впрочем, Чичерин во всем исповедует умеренность. Он не абсолютизирует ни патерналистское, ни представительное начала. Государство должно скорее иметь возможность проявлять свою силу в кризисных ситуациях, во всех же прочих случаях порядок, основанный на праве, поддерживает сам себя. Что же до представительного начала, то его следовало уравновесить здоровым аристократизмом, потому что к концу XIX века русский человек, по Чичерину, еще не был готов к прямой демократии. «Низведение высших классов к уровню низших прежде, нежели совершилось воспитание демократической массы, прежде даже, нежели водворились в обществе начала политической свободы, может иметь для народной жизни самые пагубные последствия. Равенство без свободы не возвышает, а унижает людей».

Идеальная форма правления для России – не республика, а конституционная монархия. Фигура монарха гарантирует стабильность и единство народа, преемственность по отношению к истории. Кроме того, такой правитель и связанное с ним аристократическое сословие обеспечивают живой подход к государственному управлению. Чичерин не приемлет власти абстрактной бюрократии, поскольку вне аристократического начала она склонна обособляться и «погружаться в официальную рутину и мелочные интересы; в ней водворяются или узкие консервативные взгляды, или, что еще хуже, отвлеченный и односторонний либерализм, способный только разлагать, а не созидать».

Другой видный теоретик консервативного, охранительного, национального либерализма М.О. Меньшиков для описания своих взглядов предложил емкую схему: «личность – народ – империя». Человек приобретает свое достоинство и связанные с ним права и обязанности только в единстве со своим народом, который превращает его из абстрактного индивида в уникальную личность, приобщая к национальной истории и культуре. Народ же только тогда может быть поистине самим собой, т.е. обладать собственными ценностями, когда он свободен от раболепства перед другими народами и государствами. Такие самостоятельность и свобода реализуются сполна только в рамках империи.

А что же Достоевский?

Теперь мы должны чуть лучше понимать слова писателя, своеобразие его подхода к либерализму. Быть русским либералом, которого грозился расцеловать один из героев Федора Михайловича, значит уважать права свои и своих сограждан, почитать свою историю и культуру, иметь дерзость отстаивать интересы своего государства на международной арене. При обсуждении политических идей никогда не упускать из виду своеобразие собственной страны. «Не успокаиваться» на чужих идеях, как не успокаивался и сам Достоевский. Быть русским либералом – значить уважать прежде всего свободу России, а свою собственную рассматривать как составную часть национальной, ее необходимым условием.

Все это – фундамент либерализма здорового человека, национального либерализма, который не противопоставляет индивида народу, но исходит из их связи меж собой. Без этого и права, и обязанности теряют всякую основу.

И в непринятии этих прописных истин – ключевая вина тех, кого мы сегодня по досадной оплошности зовем «русскими либералами». На деле это и не русские, и не либералы: оказываясь в другой стране, они тотчас же становятся самыми отчаянными, самыми лютыми охранителями порядка своей «новой родины». Тут и там кричат они о праве НАТО применять военную силу всюду, где им только заблагорассудится, о необходимости демонтажа российской государственности и лишения русского народа права на суверенитет, о превосходстве одной – западной – цивилизации над всеми остальными.

Не русские, а русофобы. Не либералы, а лакеи. Не живые люди из плоти и крови – абстракции людей.