Чернобыль спустя 40 лет – как люди вошли в зону и что осталось после

Сразу после аварии о произошедшем говорили скупо. В официальных сообщениях речь шла о пожаре на Чернобыльской АЭС и уверениях, что ситуация находится под контролем. В городах вокруг станции жизнь еще какое-то время продолжалась как обычно: люди выходили на работу, дети гуляли во дворах, никто не понимал, что воздух и земля уже заражены. Эвакуацию Припяти начали только через 36 часов – днем 27 апреля. К этому моменту стало ясно, что речь идет не о локальной аварии, а о катастрофе, последствия которой выходят далеко за пределы станции. В зону начали направлять людей – пожарных, военных, строителей, врачей.

Позже их назовут ликвидаторами. Тогда это были просто специалисты, которых отправили выполнять конкретные задачи – без четкого понимания масштаба происходящего и возможных последствий. Редакция Readovka поговорила с двумя из них – Геннадием Васильевым и Мариной Ткачевой. Они оказались в Чернобыле в разное время и занимались разной работой, но их воспоминания во многом сходятся – прежде всего в деталях.

«Кто, если не я»

Геннадий Васильев попал в Чернобыль не в первые дни. В 1986 году он был главным инженером строительного управления Винницкого УВД, и его отправили в зону уже тогда, когда стало ясно: ликвидация не ограничится тушением пожара, а превратится в длительную работу.

– Я был главным инженером… и вот я и спел песню «Кто, если не я?» – вспоминает мужчина. – И поехал.

В его подчинении оказались люди, которых в обычной ситуации вряд ли собрали бы вместе.

– У меня были зэки, алкоголики, офицеры. Всех собирали. Надо было работать.

Задачи Васильева были сугубо практическими: формировать бригады, организовывать рекультивацию, собирать радиоактивные отходы, строить жилье для тех, кто трудился в зоне. Работа начиналась рано и шла без остановки.

– В 5 утра подъем. Выстраивались колонны. Бригады заходили в зону на 45 минут – не больше.

Этот ритм определял все. Люди заходили, выходили, их меняли другие. Внутри этого цикла почти не оставалось времени на размышления.

– Мы не думали. Мы работали.

Свое первое впечатление мужчина описывает не через разрушения, а через отсутствие привычных вещей.

– Птиц не было вообще. И березовые листья какие-то не такие, пожухлые.

На момент его приезда это было начало лета – листва уже полностью распустилась, и любые изменения в ней бросались в глаза. Дорога в зону и из нее оставила не меньшее впечатление.

– Я еду в зону, а из зоны идет эвакуация. Старые машины, автобусы, люди с вещами. Как во время войны.

Работа быстро перестала восприниматься как что-то исключительное. Она стала повседневностью, в которой важнее всего было выдержать заданный темп.

– Пришел ко мне молодой офицер без одежды нормальной. Я спрашиваю: «Где форма?». Он говорит: «Не хватает. Надо работать».

Иногда в таких ситуациях появлялся черный юмор.

– Баню топили скатами. Дым стоял… У нас один гаишник шутил: «Крематорий работает».

Такие шутки не снимали напряжения, но позволяли его пережить. При этом система работала далеко не идеально. Васильев вспоминает, что видел, как некоторые водители старались не заходить глубже в зараженную зону.

– Бетон высыпали в лесу, чтобы дальше не ехать.

Но это были отдельные случаи – основная работа шла без остановки.

В этих условиях мужчина провел несколько месяцев.

– Температура, двустороннее воспаление легких. Увезли в госпиталь. Три месяца лежал.

После этого его отправили в Крым, где он остался жить.

– Спросили: куда хочешь? Я говорю: «На юга». Мое место уже заняли.

О последствиях Васильев говорит коротко.

– Болезней куча. Позвоночник смещен. Пояс ношу.

Он до сих пор хранит документы.

– Карточка учета доз. Пропуск был – «всюду». Меня нельзя было останавливать.

И добавляет:

– А многие даже забыли, что они там были.

«Мы просто делали свою работу»

Марина Ткачева попала в Чернобыль в конце 1986 года. Ей было 23 года. Она работала врачом-анестезиологом, когда ее вызвали в облздрав.

– Сказали: «Если не ты, то кто же». На следующий день мы уже уехали.

Она оказалась в Чернобыльской вахтовой поликлинике, через которую проходили люди перед отправкой к реактору и после смены. Работа была выстроена как непрерывный поток.

– В 6 утра автобусы. За 20 минут нужно было обследовать человека и отправить дальше – на работы в зоне. Один уехал – следующий приехал.

Этот цикл не останавливался.

– С 6 утра до 12 ночи.

Со временем начали проявляться симптомы, которые тогда не связывали напрямую с радиацией.

– Металлический привкус во рту. Давление падает, температура скачет.

Позже стало понятно, что речь шла о последствиях облучения, но в тот момент это воспринималось просто как ухудшение самочувствия.

– Мы не понимали, как действует радиация.

Работа при этом не прекращалась – нужно было продолжать прием, осмотры и отправку людей. Женщина вспоминает один из случаев, который выбился из общего потока.

– 18 лет. Металлической дверью оторвало кисть. Мы его повезли, у него на наших глазах развилась тяжелая лучевая болезнь. Мы довезли, но он умер.

Такие эпизоды не обсуждали отдельно – их просто проживали внутри рабочего процесса.

– Мы были как звено одной цепи.

Однажды ей предложили полететь над станцией.

– Вертолетчики летели на задание, сбрасывали мешки. Мы с подругой сели с ними.

Сверху станция выглядела иначе.

– Пелена стояла, цвет – розово-фиолетовый.

После полета обе девушки потеряли сознание.

– Хапанули много. Но сколько – никто не знает.

По словам Ткачевой, никто из тех, кто работал в зоне, точно не понимал, какие дозы получает. При этом внутри самой поликлиники сохранялся строгий порядок. Полы мыли каждые 2 часа, работали все – без разделения на должности.

– Врач, медсестра – без разницы.

После возвращения домой она столкнулась с другой реакцией.

– Люди от нас шарахались. Слышали «Чернобыль» – и в стороны.

Внутри семьи все было иначе.

– Мама обнимала. Говорила: «Если ты привезла радиацию, мы уже ее получили».

Со временем последствия стали очевидны.

– В 91-м году мне дали инвалидность. Мне не было тридцати.

Женщина говорит о болезнях без деталей.

– Онкология, диабет…

Самое тяжелое формулирует коротко.

– Я родила дочь. Она прожила сутки и умерла.

При этом она не считает произошедшее подвигом и говорит об этом прямо.

– Мы просто делали свою работу.

Обе истории звучат спокойно и почти безоценочно. В них нет попытки объяснить произошедшее или придать ему дополнительный смысл. Ни Васильев, ни Ткачева не говорят о героизме, не используют громких слов. В их рассказах Чернобыль – это прежде всего работа, выполненная в условиях, которые до конца никто не понимал. Ее последствия проявились позже – в здоровье, в личных историях, в том, как их воспринимали после возвращения и как о них вспоминают сегодня.

Чернобыль стал частью их жизни, а не эпизодом. И, судя по тому, как они об этом говорят, главный вывод здесь не формулируется словами. Он остается между строк: в момент, когда нужно было действовать, люди действовали.