Правила против войны – почему договоры 1996 года снова проходят проверку

Сегодня исполняется ровно 30 лет с момента принятия поправок к Протоколу II Конвенции о негуманном оружии. Этот юбилей застает систему контроля над вооружениями в глубоком кризисе: менее чем через полгода после выхода Финляндии, Польши и стран Балтии из Оттавской конвенции мир заново пересматривает договоры середины 1990-х. Российский же демарш произошел раньше – в 2023 году Москва отозвала ратификацию ДВЗЯИ. Тогда, в середине 1990-х, эти документы писали как компромисс между гуманитарными последствиями и оборонными интересами армий. Сегодня этот компромисс рушится: государства выбирают право на защиту границ, а не букву соглашений.

3 мая 1996 года в Женеве государства приняли поправки к Протоколу II Конвенции о негуманном оружии – документу, регулирующему применение мин, мин-ловушек и других взрывных устройств. Полного запрета не было: страны пытались найти баланс. В том же 1996 году появился Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ). Он должен был поставить барьер перед новой гонкой вооружений, но так и не вступил в силу из-за отсутствия ратификации ключевыми странами.

Спустя почти 30 лет оба документа звучат не как архивная дипломатия, а как часть текущей военной повестки. На фоне конфликта на Украине, роста напряженности в Европе, на Ближнем Востоке и кризиса контроля над вооружениями государства снова возвращаются к вопросу: где заканчиваются гуманитарные ограничения и начинается право на военную безопасность?

Чтобы понять, где дипломатия встречается с военной логикой, Readovka обратилась к двум экспертам с разным опытом. Андрей Малов – кандидат исторических наук, доцент, ведущий эксперт Института международных исследований МГИМО. В 2013–2017 годах руководил военно-политической референтурой российского представительства при ООН и других международных организациях в Женеве. Занимал должности начальника отдела многостороннего разоружения, затем главного советника Департамента по вопросам нераспространения и контроля над вооружениями (ДНКВ) МИД России. Участвовал в переговорах по многостороннему разоружению в составе официальных российских делегаций. Евгений Бужинский – генерал-лейтенант в отставке, профессор НИУ ВШЭ, кандидат военных наук. Один из самых опытных военных дипломатов России. С 2002 по 2009 год занимал пост начальника Международно-договорного управления, был заместителем начальника Главного управления международного военного сотрудничества Министерства обороны РФ. В его послужном списке – участие в разработке и сопровождении ключевых договоров по контролю над вооружениями, включая Договор СНВ и Договор об обычных вооруженных силах в Европе.

Компромисс вместо запрета

Протокол II с поправками от 3 мая 1996 года появился внутри Конвенции 1980 года о конкретных видах обычного оружия. Он касается не только противопехотных мин, но и мин-ловушек, а также некоторых наземных мин, отличных от противопехотных. Россия присоединилась к обновленному протоколу в декабре 2004 года. Женевский протокол 1996 года не тождественен Оттавскому договору. Оттавская конвенция 1997 года предусматривает полный запрет противопехотных мин – их применения, накопления, производства и передачи. Россия, США, Китай и ряд других крупных военных держав к ней не присоединились. Андрей Малов видит в этом не слабость Протокола II, а его главный смысл.

«Дополненный протокол II сыграл значительную роль в соблюдении гармонии баланса между законными оборонными интересами государств и гуманитарными соображениями, – поясняет Малов. – Именно этим женевский документ отличается от более радикальной логики полного запрета».

Причины появления ограничений были объективными. Мины десятилетиями убивали и калечили уже после завершения боевых действий, особенно тяжелыми были последствия для гражданских. Поэтому, объясняет Малов, назрела необходимость не только ограничить, но и частично запретить отдельные типы минного оружия, включая некоторые мины-ловушки и дистанционно устанавливаемые средства. Но армии не готовы были полностью отказаться от этого инструмента.

«Мины – это самый негуманный, но самый дешевый вариант прикрытия прежде всего границы и отдельных участков местности, – заявил Readovka Евгений Бужинский. – Это не наступательное вооружение, а достаточно варварский способ предотвратить продвижение противника».

Так в Протоколе II и зафиксировался компромисс: не убрать мины из войны, а ввести для них правила.

Почему мины не ушли из военной логики

С точки зрения гуманитарных организаций, мины – одно из самых опасных наследий войн. Они не различают военного и гражданского, могут оставаться в земле годами и превращают территорию в угрозу уже после смены линии фронта. Именно поэтому в конце 1990-х появился Оттавский договор, который пошел дальше и предложил полный отказ от противопехотных мин.

Но именно здесь проявился раскол. Для одних государств мины стали символом негуманной войны, для других – дешевым способом обороны. Этот спор не исчез даже с развитием беспилотников и высокоточного оружия. Бужинский считает, что мины сохраняют военное значение и сегодня. «Засеять всю границу минами» невозможно, и это не дает стопроцентной защиты, но минные поля затрудняют пересечение границы и продвижение. При этом эксперт не придает минной проблеме чрезмерного значения:

«Тем более что сейчас достаточно развитая система обнаружения мин и обезвреживания, – добавляет Бужинский. – Придавать какое-то особое значение этому протоколу и минам как одному из видов вооружений я бы не стал».

У Малова акцент другой. Он говорит не о простоте или дешевизне, а о том, что Протокол II остался одним из немногих рабочих механизмов контроля над вооружениями. По его словам, это «живой организм», у которого есть обзорные конференции, ежегодные встречи, экспертные группы и площадки для обсуждения. В этом процессе участвуют не только государства, но и международные организации, включая Международный комитет Красного Креста, а также профильные НПО.

Один эксперт видит в Протоколе II прежде всего ограниченный гуманитарный документ, другой – редкий пример международного режима, который не был разрушен.

От Женевы к Оттаве и обратно

Сегодня эта разница стала особенно заметной. В 2025 году Польша, Литва, Латвия, Эстония, а затем и Финляндия заявили о планах выйти из Оттавской конвенции, объяснив это ухудшением ситуации в сфере безопасности и угрозами у восточных границ НАТО. Балтийские страны завершили выход в декабре 2025 года, Финляндия – в январе 2026-го, Польша – в феврале 2026-го. Юридически это касается не Протокола II 1996 года, а именно Оттавского договора. Но политически эти решения возвращают спор к той же развилке: полный запрет или оборонная гибкость.

Бужинский оценивает выход стран у российских границ из Оттавского договора как признак того, что этот режим «рушится». По его словам, прибалтийские государства и Польша исходят из предположения, что Россия якобы может напасть, и хотят использовать мины как элемент защиты. Эксперт называет такой расчет «немножко наивным», но признает: это их право и их выбор.

«Это даже больше не военно-стратегический шаг, а политическая декларация, политический сигнал, – считает Малов. – Но он будет иметь определенные последствия. Это тоже надо понимать».

Так гуманитарный договор превращается в индикатор военных ожиданий. Чем больше страны говорят о риске большой войны, тем слабее готовность ограничивать инструменты обороны.

Второй договор той же эпохи

В 1996 году мир пытался регулировать не только обычные вооружения. В сентябре был открыт для подписания Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний. Его логика была другой: не ограничить оружие на поле боя, а поставить барьер перед качественным развитием ядерных арсеналов. ДВЗЯИ запрещает любые ядерные взрывы, но до сих пор не вступил в силу: для этого нужна ратификация всеми 44 государствами из Приложения 2. Среди стран, без которых договор не может заработать, остаются США, Китай, Индия, Пакистан, КНДР, Иран, Израиль, Египет и Россия, которая отозвала ратификацию в 2023 году.

«В 1990-е годы большой нужды в продолжении натурных испытаний ни у одной из ядерных держав уже не было, – объясняет Бужинский. – Если у вас все отработано, дальнейшие испытания теряли практический смысл, тем более на фоне «зеленой» повестки».

Малов, в свою очередь, оценивает ДВЗЯИ шире. Для него это не просто фиксация обстоятельств, а важный элемент режима нераспространения и ядерного разоружения.

«ДВЗЯИ налагал барьер на качественное совершенствование ядерного оружия, – утверждает Малов. – Чем миниатюрнее ядерный заряд, тем больше он нуждается в натурных испытаниях. Запрет здесь – это очень серьезный вклад».

Позиции экспертов расходятся, но не отменяют друг друга. Бужинский говорит о военной реальности 1990-х: если испытания больше не так нужны, договор становится естественным следствием момента. Малов – о долгосрочной норме: запрет закрепляет предел, за который государствам сложнее перейти.

Договор есть, но силы закона не хватает

Главная проблема ДВЗЯИ – это незавершенность. Договор существует, вокруг него создана международная система мониторинга, но он не вступил в силу. США подписали его, но не ратифицировали. Россия ратифицировала, но в 2023 году отозвала ратификацию, объяснив это необходимостью привести свой статус в соответствие с американским. Бужинский прямо говорит, что сейчас действует скорее мораторий на испытания, чем жесткие юридические обязательства. По его оценке, у США могла появиться потребность в натурных испытаниях из-за планов по новым боеголовкам и зарядам, в том числе малой мощности. Именно этим, считает эксперт, можно объяснить заявления о возможном возобновлении испытаний и попытки создать фон вокруг якобы проводимых Россией и Китаем испытаний. При этом Бужинский подчеркивает, что у России, насколько он понимает, «особой нужды» в возобновлении ядерных испытаний сейчас нет.

Малов, несмотря на ослабление договора, считает, что ДВЗЯИ продолжает играть сдерживающую роль. Эффективность документа снизилась именно потому, что он не вступил в силу, а ряд ключевых игроков остаются вне полноценного режима. Но сам факт существования договора и системы мониторинга, по его оценке, все еще имеет значение.

На этой неделе глава Организации Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний Роберт Флойд предупредил в ООН, что возобновление испытаний крупными державами может запустить опасную цепную реакцию. Его заявление прозвучало на фоне новых дискуссий о будущем ядерных ограничений и возможных шагах США, России и Китая.

Что осталось от архитектуры 1990-х

Протокол II и ДВЗЯИ очень разные. Один касается мин и ловушек, другой – ядерных испытаний. Один вступил в силу и продолжает работать внутри Конвенции о негуманном оружии, другой остается юридически незавершенным. Но оба документа показывают, чем были 1990-е для международной безопасности: временем, когда государства пытались превратить военные угрозы в договорные рамки.

Малов называет этот период временем серьезной выработки документов в сфере контроля над вооружениями и нераспространения. По его словам, ДВЗЯИ создавался как часть более широкой логики укрепления режима нераспространения. В работе над ним участвовали дипломаты, военные специалисты, эксперты Росатома и Службы специального контроля Минобороны. Это была не политическая декларация, а сложная техническая и дипломатическая конструкция.

Бужинский же предлагает смотреть на эту эпоху иначе. По его словам, если говорить о реальном балансе сил 1990-х, то его фиксировали прежде всего Договор СНВ и Договор об обычных вооруженных силах в Европе. Именно они, считает эксперт, определяли отношения России и США, а также России и НАТО. Протокол II о минах он к таким документам не относит.

И что мы имеем: один эксперт подчеркивает ценность правил, другой – их предел. Международные договоры работают, пока государства считают, что они не мешают базовой безопасности. Как только военная необходимость начинает казаться важнее прежних обязательств, договоры либо обходят, либо пересматривают, либо демонтируют.

Почему проверка идет именно сейчас

Сегодня система контроля над вооружениями переживает кризис не из-за одного договора и не из-за одного конфликта. Малов говорит о двух причинах. Первая – субъективная: ряду ключевых игроков договоренности мешают, потому что «связывают руки». Вторая – объективная: меняется архитектура международных отношений, баланс сил и сама ооновская разоруженческая система. Конференция по разоружению в Женеве более 20 лет не может приступить к эффективной переговорной работе, поскольку не способна согласовать программу, напоминает эксперт. Снижается и число резолюций, принимаемых консенсусом в Первом комитете Генассамблеи ООН. Для Малова это признаки ослабления всей системы. Бужинский смотрит на ситуацию проще. Не все договоры одинаково влияют на реальный баланс сил. Гуманитарные ограничения важны, но, когда речь идет о защите границ, военных объектов или стратегическом сдерживании, государства прежде всего оценивают свои риски. Поэтому мины возвращаются в дискуссию у границ России, а тема ядерных испытаний снова появляется в заявлениях политиков.

Так 30-летие Протокола II оказывается не только календарной датой. Сейчас это повод увидеть, что договорная система 1990-х проходит новую проверку. Тогда казалось, что оружие можно постепенно загнать в правила. Сегодня эти правила снова сталкиваются с войной, недоверием и страхом государств остаться без нужных инструментов обороны. Мир не отказался от мин полностью. ДВЗЯИ так и не стал универсально действующим запретом. Но оба документа продолжают показывать главный нерв международной безопасности: государства готовы ограничивать оружие ровно до тех пор, пока не считают эти ограничения угрозой для себя. И чем сильнее становится ощущение большой войны, тем труднее договору оставаться сильнее военной необходимости.