Выборы 1996 года: как страх, медиа и борьба элит изменили ход кампании

Юрий Хвостов
Публицистика
Выборы 1996 года: как страх, медиа и борьба элит изменили ход кампании

К началу 1996 года у значительной части общества сложилось почти физическое ощущение: обещанное после распада СССР светлое будущее так и не наступило.

Задержки зарплат стали привычной частью жизни, особенно в бюджетной сфере и на предприятиях, переживавших кризис. Люди занимали деньги, перебивались случайными заработками, получали часть выплат продукцией своих предприятий. Неопределенность становилась нормой: никто не мог уверенно сказать, будет ли у него на что жить через неделю, месяц или вообще когда-нибудь.

Приватизация, проводимая Анатолием Чубайсом, усиливала раздражение. Несколькими годами ранее ее преподнесли как путь к появлению собственников, эффективности и новой экономики. На практике для многих она выглядела как передел заводов, банков, природных ресурсов и медиаактивов в пользу тех, кто обладал связями, стартовым капиталом и доступом к власти.

Не меньшее значение имела криминализация страны. Граждане видели вооруженных охранников у бизнесменов, слышали о «разборках», рэкете и заказных убийствах. В массовом сознании девяностые связывались с мыслью, что закон работает не для всех, у богатого или с хорошими связями человека возможностей несоизмеримо больше, чем у обычного гражданина.

Первую чеченскую войну многие воспринимали как еще одно свидетельство слабости и беспорядка. Власть обещала быстро решить проблему, но страна получила тяжелый конфликт, человеческие потери, политический кризис и ощущение, что государство не контролирует ситуацию даже там, где обязано действовать наиболее жестко и последовательно.

Выборы в Государственную думу 17 декабря 1995 года стали для Кремля тревожным сигналом. КПРФ Геннадия Зюганова получила 22,3% голосов по партийным спискам и, с учетом побед своих кандидатов в одномандатных округах, провела в Думу 157 депутатов, став крупнейшей фракцией. Ближайшие соперники заметно отстали: блок Виктора Черномырдина «Наш дом – Россия» получил 55 мандатов, ЛДПР – 51, «Яблоко» – 45. Коммунисты не располагали абсолютным большинством, однако их успех показал, что антиельцинские настроения перестали быть протестом отдельных групп и превратились в общенациональный политический фактор. Для Ельцина это означало, что к президентским выборам он подходит без надежной опоры в нижней палате парламента и на фоне явного запроса на смену курса.

Профессор факультета политологии МГУ Сергей Черняховский в разговоре с Readovka описывает состояние власти к началу 1996 года без экивоков: «Состояние раздробленности, деструкции. Нет власти».

Так он характеризует не только настроение общества, но и положение элит. Федеральные и региональные группы не были консолидированы вокруг президента. Существовал «красный пояс» – совокупность регионов с устойчивым массивом оппозиционного голосования. Ядро составляли аграрно-индустриальные области Центрального Черноземья, южной и западной части Центральной России, а также северного Поволжья. Рядом с этим ядром находились регионы с сильными левыми настроениями – Чувашия, Марий Эл, Адыгея, Северная Осетия, Ставропольский и Краснодарский края, отдельные территории Сибири и Дальнего Востока: Алтайский край, Кемеровская, Читинская, Амурская области и Бурятия. Четыре региона из 89 возглавляли губернаторы – члены КПРФ. Эти регионы объединяло не формальное партийное подчинение, а сходное отношение к реформам: неприятие приватизационного передела, падения уровня жизни и ослабления государства.

Олег Морозов, депутат Государственной думы II созыва, заместитель председателя Комитета Госдумы по делам Федерации и региональной политике, вспоминает тот же фон с точки зрения парламентской арифметики, которую наблюдал изнутри. По его словам, победа коммунистов и левых на думских выборах создала ситуацию, в которой у Ельцина не осталось прочной опоры в нижней палате парламента.

«Фон был антиельцинский и в Думе, да и в стране», – вспоминает Морозов.

Но голос за КПРФ не сводился к ностальгии по СССР. Для многих это был протест против конкретной реальности: невыплат, войны, криминала, приватизационного передела и ощущения, что страна движется в опасном направлении.

Черняховский считает, что часть избирателей хотела вернуться не столько в советскую систему как таковую, сколько в состояние до середины восьмидесятых, когда не было чувства постоянного хаоса. Морозов подтверждает: по его мнению, голосование против Ельцина было в значительной степени рациональным. Люди понимали, что дальше в прежнем виде двигаться нельзя. Россия жила в атмосфере, в которой власть перестала казаться гарантией порядка.

В этой обстановке особенно наглядными выглядели конфликты внутри самой власти. В декабре 1994 года сотрудники Службы безопасности президента провели у здания московской мэрии силовую операцию против охраны медиагруппы «Мост» Владимира Гусинского. В конфликт на стороне олигарха вмешались сотрудники Управления ФСК по Москве и Московской области, которым руководил Евгений Савостьянов (признан иноагентом на территории РФ). Вскоре он был освобожден от должности.

Для большинства граждан эта история была не столько отдельным скандалом, сколько иллюстрацией эпохи. Государственные структуры, бизнес-элиты, банкиры, охранные подразделения и силовые ведомства могли публично сталкиваться между собой, а правила игры определялись не законом, а личными связями, доступом к президенту и аппаратным весом.

К началу 1996 года Ельцин шел на выборы не просто непопулярным президентом. Он был олицетворением государства, которое для миллионов людей ассоциировалось с обнищанием, войной, криминалом, коррупцией и ощущением потери контроля над страной.

Почему Ельцин должен был проиграть

Ельцин весны 1996 года не был кандидатом, за которого хотелось агитировать с воодушевлением. Он выглядел усталым, тяжело говорил, делал долгие паузы. По данным опросов, его рейтинг в начале кампании находился на крайне низком уровне. Даже многие из тех, кто голосовал за него в 1991 году, не спешили признавать это публично.

Морозов вспоминает выборы 1996 года как ситуацию острого несовпадения между телевизионной картинкой и тем, что чувствовал человек на улице.

«Если там на улице сто из ста спросить, ты почувствуешь, что у страны президент, у которого рейтинг находится на нулевой отметке», – так он объясняет атмосферу той весны.

На фоне кризиса в стране по телевизору показывали Бориса Ельцина, танцующего на сцене в Ростове-на-Дону. По стране бесплатно разносили яркую газету «Не дай Бог!» с картинками советского прошлого, частушками и предупреждениями о коммунистическом реванше. А на кухнях люди обсуждали не политические программы, а цены, войну, задержки зарплат и то, что завтра может стать еще хуже.

Зюганов на этом фоне выглядел спокойнее и увереннее. За ним стояла крупнейшая оппозиционная партия, успех на думских выборах и широкий протестный электорат. Но и он не был кандидатом, вызывавшим всеобщую симпатию.

КПРФ объединяла очень разных людей: убежденных коммунистов, ностальгирующих по СССР, пенсионеров, рабочих, сторонников сильного государства, противников приватизации, тех, кто был недоволен войной и разрушением привычной жизни. Это делало партию мощной, но одновременно ограничивало ее возможности. У части общества было желание наказать Ельцина, но не было уверенности, что Зюганов способен предложить ясный и безопасный путь вперед.

Морозов считает, что у КПРФ не было программы, которая позволила бы вывести страну из кризиса без тяжелых компромиссов. В случае победы Зюганову, по его мнению, все равно пришлось бы договариваться с центристами, чиновниками, региональными элитами и теми, кого он критиковал во время кампании.

Бывший зампредседателя правительства Сергей Шахрай, работавший в предвыборном штабе Ельцина, формулирует суть противостояния так:

«Люди выбирали не между личностями».

По его словам, выбор стоял так: «трудно, тяжело, но идти дальше» или попытаться вернуться в прошлое, которое многим казалось более понятным и безопасным, хотя буквально вернуть его уже было невозможно.

Именно здесь возникла главная развилка кампании. Ельцина не любили, но Зюганова боялись. На столкновении этих двух чувств и была построена вторая половина выборов.

Страх: почему избирателя убеждали не голосовать против Ельцина

Одним из самых заметных символов кампании стала газета «Не дай Бог!».

Ее бесплатно распространяли по стране, прежде всего в регионах. Яркое издание с частушками, карикатурами, рассказами о советском прошлом и предупреждениями о последствиях победы коммунистов стало концентрированным выражением главной логики кампании.

Избирателю предлагали не столько образ будущего при Ельцине, сколько картину возможной катастрофы без него.

Если победят коммунисты, утверждала агитация, страну ждут новый передел собственности, дефицит, закрытые границы, политические репрессии, распад отношений с Западом и возвращение к советскому порядку в его худших формах. В этой логике голосование за Ельцина превращалось не в выбор надежды, а в попытку избежать худшего сценария.

Марина Юденич, занимавшая в 1994–1996 годах пост заместителя начальника информационного управления администрации президента, объясняет роль газеты ее доступностью.

«В каждую деревню, в каждый поселок приходит почтальон с газетами», – вспоминает она.

По ее словам, телевизионного охвата было недостаточно. Бумажная агитация позволяла достучаться до небольших городов, сел и районов, где телевизор не всегда был главным источником информации, а доверие к печатному слову оставалось высоким.

Юденич считает, что газета усиливала эффект кампании. Морозов вспоминает посыл агитгазеты почти дословно: голосовать нужно за Ельцина, «иначе смотрите, будет совсем плохо».

Черняховский оценивает роль «Не дай Бог!» сдержаннее. Он называет ее одним из наиболее интересных воплощений кампании, но не считает, что она могла существенно изменить настроения тех, кто уже был против Ельцина.

Это расхождение важно. Газета могла не переубедить убежденных коммунистов, но была рассчитана не на них. Ее целевой аудиторией были колеблющиеся люди, которые не любили действующую власть, но еще сильнее боялись неизвестности и повторения прошлого.

Страх перед коммунистическим реваншем был важен не только для части избирателей. Он мобилизовал крупный бизнес.

Юденич вспоминает, что предприниматели всерьез опасались победы Зюганова. Речь шла не только об идеологических разногласиях. Для крупных собственников и банкиров победа коммунистов могла означать пересмотр итогов приватизации, потерю влияния и угрозу для созданной в предыдущие годы системы отношений.

«Бизнес боялся возвращения коммунистов», – так она описывает настроение деловых кругов.

Страх стал общим языком, на котором смогли временно договориться люди, не слишком симпатизировавшие друг другу: чиновники, банкиры, медиа, региональные элиты, предприниматели и избиратели, не желавшие возвращения в прошлое.

Аппарат: как власть заставила себя работать на победу

За публичной картинкой шла борьба, куда менее заметная для избирателя, – борьба между государственниками и «рыночниками». Первые выступали за прекращение развала страны и экономики, за наведение порядка и борьбу с преступностью; вторые – за снижение роли государства и свободное обогащение за счет остального населения. Прямые участники тех событий вспоминают эпизод, когда в предвыборный штаб вошел начальник СБП РФ Коржаков в сопровождении своих сотрудников и объявил: «В связи с нахождением в помещении сотрудника американской разведки, прошу всех покинуть помещение предвыборного штаба президента России». Само присутствие американских политических консультантов в кампании Ельцина документировано: в штабе работали Ричард Дреснер, Джо Шумейт, Джордж Гортон и другие специалисты, а связь Дреснера с Диком Моррисом подробно описывали исследователи кампании.

Кампания Ельцина не была единым штабом с общей стратегией и спокойной внутренней дисциплиной. Внутри нее сталкивались люди, связанные с администрацией президента, силовыми структурами, бизнесом, телевидением и региональными элитами.

Эта борьба стала особенно заметной после истории с «коробкой из-под ксерокса».

19 июня 1996 года, за несколько дней до второго тура, у здания Дома правительства были задержаны Сергей Лисовский и Аркадий Евстафьев. По опубликованным позднее данным, у них была коробка из-под бумаги для ксерокса с крупной суммой наличных в долларах. Для людей того времени доллар – символ коррупции и обнищания страны. Рубль терял свой вес с такой скоростью, что как простые люди, так и коррупционеры предпочитали хранить сбережения и вести взаиморасчеты в долларах.

Сама сцена оказалась слишком наглядной, чтобы не стать символом кампании. Коробка, деньги, задержание у правительственного здания поздним вечером – все это показывало то, о чем публично предпочитали не говорить: выборы требовали огромных ресурсов, а борьба за их распределение была частью борьбы за власть. В результате конфликта государственники потеряли свои позиции. Своих должностей лишились начальник СБП РФ Александр Коржаков и директор ФСБ Михаил Барсуков, чьи подчиненные задержали людей «рыночников». Команда Чубайса получила безраздельную власть в штабе.

Юденич называет этот эпизод проявлением войны групп влияния.

«Это была борьба групп влияния», – говорит она.

Шахрай описывает атмосферу в штабе еще проще: «раздрай». По его словам, история с коробкой стала поводом, с помощью которого одна часть команды добилась отстранения другой.

В этом смысле «коробка» была не только скандалом о деньгах. Она показала, что победа Ельцина зависела от того, кто именно будет контролировать кампанию, доступ к президенту, информационные потоки, отношения с бизнесом и аппаратный ресурс.

После первого тура важнейшим вопросом стала позиция региональных элит и чиновничества. Шахрай вспоминает, что часть губернаторов и чиновников среднего звена начала осторожно искать пути к лагерю Зюганова. Это было логично: если коммунисты победят, с ними придется договариваться, а прежняя лояльность Ельцину могла оказаться политическим грузом.

Штабу нужно было остановить этот процесс, дать властный сигнал регионам. Таким сигналом стала короткая фраза Ельцина, записанная на камеру: «Не спешите перевешивать». Речь шла о президентских портретах в кабинетах чиновников. Ничего больше объяснять не требовалось. Смысл каждый должен был понять сам.

«Вся чиновничья рать присела, если она стояла, и легла, если она сидела», – так Шахрай описывает эффект этой фразы.

Она работала не как предвыборный лозунг для массового избирателя. Это был сигнал аппарату: действующая власть не считает свое поражение неизбежным и не собирается добровольно уходить в сторону.

Экран: как Ельцина снова сделали кандидатом

Параллельно с кампанией страха шла работа над образом самого Ельцина. Ангажированные к Чубайсу политтехнологи не стали «изобретать велосипед» и прибегли к помощи американских советников. Отставка Коржакова окончательно развязала руки, имевшей существенное влияние через родственников президента команде «рыночников». Они были ориентированы на медиа, публичную картинку и прямую работу с массовым избирателем. Юденич описывает это как смену не только людей, но и самой логики кампании.

«Ельцина попытались вернуть в народ», – вспоминает она.

Отсюда поездки по регионам, встречи с рабочими, концерты, выступления на площадях, частушки, танцы и попытки показать президента энергичным, живым, способным говорить не только языком кабинетов.

Телевидение стало главным инструментом этой стратегии. В 1996 году российская политика окончательно научилась существовать в телевизионной логике: кандидат должен был не только выступать, но и выглядеть убедительно; не только принимать решения, но и создавать ощущение движения, контроля, силы.

В эту же систему мероприятий входила кампания «Голосуй или проиграешь». Концерты популярных музыкантов, участие артистов, наружная реклама, молодежная мобилизация, работа с телевизионной аудиторией – все это было направлено на то, чтобы превратить выборы из скучного голосования между политическими программами в эмоциональный момент, где нельзя оставаться в стороне.

Однако телевидение не было единственным каналом. Шахрай считает, что важнейшую роль сыграло радио. По его словам, оно доходило до человека иначе, чем телевизионная картинка, которая могла вызывать раздражение у зрителя, уставшего от политики.

«И вот тогда радио мы использовали на 1050%», – вспоминает он.

Штаб готовил и более приземленные материалы. Например, брошюру с 58 вопросами и ответами, собранными из самых острых обращений избирателей. Часть этих ответов Ельцин затем использовал на встречах почти дословно.

Все это не сделало президента любимым. Но кампания изменила саму рамку выбора. Ельцин перестал быть только символом кризиса. Его начали подавать как единственную фигуру, способную не допустить еще большего кризиса – не дай Бог будет хуже.

Лебедь: кандидат, который изменил второй тур

Первый тур 16 июня показал, что борьба не будет простой.

Ельцин и Зюганов вышли в лидеры, но ни один не получил большинства, необходимого для победы в один тур. Третьим стал генерал Александр Лебедь. Его поддержали люди, для которых ни действующая власть, ни коммунисты не выглядели приемлемым выбором.

Лебедь предлагал другой образ: жесткий, военный, государственный, но не советский. Он был понятен части тех, кто хотел порядка, сильной власти и прекращения хаоса, но не хотел возвращения КПРФ.

Через несколько дней после первого тура Лебедь получил пост секретаря Совета безопасности и публично поддержал Ельцина.

Оценки его роли расходятся.

Морозов считает, что Лебедь уже в первом туре сыграл на стороне Ельцина, поскольку оттянул часть голосов у Зюганова.

«Если бы его не было, результат Зюганова был бы, мне кажется, уже в первом туре более 50%», – предполагает он.

Шахрай, лично знавший Лебедя, оценивает его влияние сдержаннее. Штаб рассчитывал на резкий перелом общественного мнения после появления генерала рядом с Ельциным, но, по его словам, эффект оказался не таким масштабным, как ожидали.

«У меня возникло ощущение, что даже харизма и авторитет этого человека в тот период не сыграли той роли, которой мы все ждали», – вспоминает Шахрай.

Черняховский предлагает более сложную картину. По его оценке, электорат Лебедя был неоднороден: националисты, патриотически настроенные избиратели, часть социал-демократического сектора, люди, уставшие от противостояния Ельцина и Зюганова. Именно этот раскол протестного голосования, по его мнению, работал против КПРФ еще до переговоров между Лебедем и штабом Ельцина.

Сам переход Лебедя на сторону президента, по словам Юденич, не означал готовности передать ему реальную власть. Штаб рассматривал генерала прежде всего как ключ к перераспределению голосов между турами. Это и стало его реальной политической функцией в кампании: Лебедь дал части избирателей возможность проголосовать не за Ельцина образца 1991 года, а за союз, который обещал порядок без коммунистического реванша.

Победа, которая не решила спор

Ко второму туру состояние здоровья Ельцина стало фактором, о котором открыто не говорили с трибуны, но который был известен людям внутри политического процесса.

Юденич вспоминает, что случившийся у президента инфаркт не был полной тайной для политического класса. Вопрос стоял практически: сможет ли он проголосовать во втором туре.

В итоге Ельцин голосовал на специально оборудованном участке в Барвихе. При этом публичная кампания продолжала работать в прежнем режиме. Страна видела энергичного кандидата, а штаб понимал, насколько хрупкой была эта конструкция в реальности.

Второй тур состоялся 3 июля. По официальным итогам победу одержал Ельцин. Однако спор о том, насколько эти результаты отражали реальное соотношение голосов, не закончился вместе с подсчетом бюллетеней.

Черняховский придерживается версии, что большинство могло быть на стороне Зюганова и в первом, и во втором турах. Он ссылается в том числе на последующие судебные разбирательства по Татарстану, где, по его словам, были установлены нарушения в пользу Ельцина при подсчете голосов.

Он же приводит версию о давлении на Зюганова и угрозах его семье в случае попытки оспорить итоги. Это утверждение — позиция эксперта, редакция не располагает подтверждением этой версии [прим. — редакция Readovka].

Среди позднейших версий о выборах 1996 года была и такая: Зюганов якобы негласно согласился не превращать спор об итогах в общенациональный кризис. В обмен, по этой версии, КПРФ сохраняла легальный статус, позиции в Госдуме и возможность укрепляться в регионах, а ее руководство получало гарантии безопасности. Сторонники этой гипотезы указывают, что Зюганов отказался от призывов к массовым протестам и вскоре сделал ставку на губернаторские кампании.

Морозов говорит об итогах осторожнее. Он напоминает, что сам Зюганов публично объяснял отказ от масштабного оспаривания нежеланием ввергать страну в гражданскую войну. При этом Морозов признает: вопросы к механизму подсчета и реальному распределению голосов остаются до сих пор.

Шахрай, напротив, вспоминает атмосферу после объявления результатов не как торжество, а как облегчение. По его словам, страх победы в определенный момент был силен не только в штабе Ельцина, но и у части окружения Зюганова. Там опасались, что при реальном перевесе им придется брать власть в ситуации, когда действующий аппарат, силовые структуры и крупный бизнес уже дали понять: добровольно отдавать свои позиции они не готовы.

Выборы, на которых голосовали страхом

Выборы 1996 года нельзя свести к одной технологии. Телевидение не могло само по себе превратить непопулярного президента в победителя. Деньги не могли заменить политическую мобилизацию. Поддержка бизнеса не гарантировала голоса миллионов избирателей. Лебедь не мог в одиночку привести Ельцина к победе. Аппаратное давление не работало бы без страха тех, на кого это давление было рассчитано.

Ельцина спасло совпадение нескольких факторов. Страна была уставшей, бедной и раздраженной, но часть общества боялась коммунистического реванша сильнее, чем продолжения реформ. Крупный бизнес видел в Зюганове угрозу своей собственности. Телевидение, радио, печатная агитация и концерты создали образ президента как меньшего из двух зол. Аппарат получил сигнал, что действующая власть не считает себя проигравшей. Лебедь расколол протестный электорат и стал мостом между первым и вторым туром.

В 1996 году избирателя мобилизовали не обещанием счастливого будущего. Ему предлагали выбрать между знакомой бедой и неизвестной угрозой. В этом и заключается главный урок той кампании. Она стала не только борьбой Ельцина и Зюганова. Это была борьба за то, кто будет определять правила в стране, где государство уже не выглядело единым и всемогущим, а общество не верило ни власти, ни ее противникам до конца.

Именно поэтому выборы 1996 года остались в памяти не как простое торжество демократии и не как однозначная история о фальсификации. Это был момент, когда страх, медиа, деньги, аппарат и усталость общества сошлись в одной точке.

Для значительной части окружения Ельцина поражение выглядело не политической неудачей, а угрозой всей сложившейся системе власти. А значительная часть страны не была уверена, что может позволить себе сменить власть.

merch
Источники

Использованы материалы следующих авторов:

  • Визуальный контент: Readovka
Поделиться: