Ночь с 19 на 21 августа – как ГКЧП проиграл страну

Утром 19 августа 1991 года Москва проснулась в стране, которая еще называлась Советским Союзом, но уже с трудом управлялась как единое государство. По телевидению сообщали, что Михаил Горбачев по состоянию здоровья якобы не способен выполнять обязанности президента СССР и его полномочия переходят к вице-президенту Геннадию Янаеву. На улицах появилась бронетехника, дикторы Центрального телевидения зачитывали постановления только что созданного Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП), а между выпусками в эфире шло «Лебединое озеро». В центре столицы стояли танки, возле Белого дома начали расти баррикады, а москвичи пытались понять не только, кто теперь считается властью, но и насколько далеко она готова зайти уже в ближайшие часы. В ГКЧП вошли люди, занимавшие высшие должности в союзном руководстве и силовом блоке: вице-президент СССР Геннадий Янаев, премьер-министр Валентин Павлов, председатель КГБ Владимир Крючков, министр обороны Дмитрий Язов, глава МВД Борис Пуго и другие. Формально за ними стояла почти вся мощь позднесоветского государства – армия, милиция, органы госбезопасности и огромная административная вертикаль. Но в следующие 3 дня выяснилось, что одного приказа сверху уже недостаточно, чтобы эта система начала действовать как единое целое.
Бывший депутат Моссовета Юрий Храмов вспоминает эти события как «ночь с 19 на 21 августа»: за все время кризиса ему удалось поспать около 2 часов. В дни путча он участвовал в работе городского штаба, а затем стал заместителем председателя комиссии Моссовета, расследовавшей антиконституционные действия в Москве. Геннадий Захаров, контр-адмирал с многолетним опытом службы в морском спецназе, к августу 1991-го работал в Службе безопасности Президента РСФСР и во время путча занимался обороной Белого дома. Журналист Юрий Загребной, незадолго до этого работавший помощником депутата Верховного Совета РСФСР, перемещался между Моссоветом, мэрией и Белым домом, передавая информацию там, где не работали телефоны.
Спустя 35 лет Readovka поговорила с очевидцами о том, насколько Москва приблизилась к большой крови, почему ГКЧП так и не смог заставить столицу подчиниться и что последовало за 3 августовскими днями.
Страна подошла к августу задолго до 19-го
К августу 1991 года кризис давно вышел за пределы партийных докладов. Советская экономика буксовала, дефицит превратился в часть повседневности: талоны, очереди, пустые прилавки и перебои с обычными товарами объясняли положение дел убедительнее любой статистики. Одновременно Перестройка открыла пространство для публичной политики. «Миску отодвинули на 3 метра, цепь удлинили на 2, зато лаять можно сколько хочешь» – шутили тогда. Люди привыкали спорить с властью, ходить на митинги и выборы, читать не только официальную прессу. Слабела и сама государственная конструкция. 14 марта 1990 года была изменена 6-я статья Конституции СССР, закреплявшая руководящую роль КПСС. Партия лишилась конституционной политической монополии, на которой десятилетиями держалась значительная часть прежней системы управления.
Одновременно усиливались центробежные процессы в республиках. В марте 1990 года Литва объявила о восстановлении независимости. Национальные конфликты уже сопровождались кровью: погромы и столкновения происходили в Сумгаите, Кировабаде и Баку, летом 1989 года насилие охватило Ферганскую долину, а в январе 1991-го операция советских сил у телецентра в Вильнюсе закончилась гибелью людей, уже разгоралось осетино-ингушское противостояние, полыхал национальный конфликт в Южной Осетии. Но утверждать, что население СССР уже выбрало распад страны, тоже было бы неверно. 10 марта 1991 года на Манежной площади прошел один из крупнейших митингов позднего СССР – по разным оценкам, до 500 тыс участников. Там поддерживали Бориса Ельцина, требовали отставки Горбачева и выступали против курса союзного центра. Однако всего через неделю, 17 марта, 76,4% участников всесоюзного референдума проголосовали за сохранение СССР как обновленной федерации равноправных суверенных республик. В голосовании участвовали 9 союзных республик, еще 6 – Армения, Грузия, Молдавия, Латвия, Литва и Эстония – его бойкотировали. Получалось противоречие: большинство пришедших на референдум хотело сохранить обновленный Союз, но единого представления о том, каким он должен быть, уже не существовало. После голосования Горбачев и руководители республик продолжили переговоры о новом Союзном договоре. В июне Борис Ельцин победил на первых всенародных выборах президента РСФСР, и в Москве окончательно оформились 2 центра политической власти – союзный и российский.
15 августа был опубликован проект Договора о Союзе Суверенных Государств, подписание которого назначили на 20 августа. Он должен был стать одним из способов реализовать идею обновленного Союза, за который голосовали весной. Этот проект значительно перераспределял полномочия в пользу республик. Часть союзного руководства видела в этом уже не спасение государства, а его дальнейшее ослабление. Загребной отсчитывает путь к августу с конца 1970-х и начала 1980-х, когда, по его оценке, заметнее всего проявлялись проблемы советских экономики и управления. Перестройка должна была дать системе новый импульс, но одновременно высвободила процессы, которыми центр уже не всегда мог управлять.
«Ситуация объективно двигалась в направлении кризиса», – говорит Загребной.
По его словам, причины тревоги части будущих членов ГКЧП нельзя считать полностью выдуманными, однако попытка решить накопившиеся проблемы чрезвычайными методами лишь создала новый кризис.
«Очень часто попытка исправить какой-то кризис или ошибки делается таким образом, что приводит к еще большему кризису, большим ошибкам и проблемам. Вот это и произошло», – отметил собеседник Readovka.
Храмов описывает предшествовавшие события жестче. Табачный кризис, особенно запомнившийся ему по ситуации в Москве, был лишь одним из проявлений общего дефицита. Он считает, что отдельные всплески нехватки товаров и вызванного этим раздражения могли сознательно использоваться для раскачивания общества. Это его оценка, а не установленный факт. В центре политического кризиса оставался Михаил Горбачев. Именно при нем началась Перестройка, ослабла прежняя партийная система и пошли переговоры о переустройстве Союза, однако к лету 1991 года президент СССР уже не контролировал запущенные процессы.
18 августа представители будущего ГКЧП приехали к нему в резиденцию в Форосе и добивались согласия на чрезвычайные меры. Горбачев отказался. После этого связь дачи с внешним миром отключили, а президента фактически изолировали. Утром следующего дня стране сообщили, что по состоянию здоровья он якобы не может исполнять обязанности.
«Вставай, в стране переворот»
Для огромной телевизионной аудитории одним из первых признаков чрезвычайной ситуации стала сама сетка вещания. Официальные заявления перемежались «Лебединым озером», которое Центральное телевидение возвращало в эфир снова и снова. По этой причине в памяти современников балет оказался связан с путчем почти так же прочно, как танки и пресс-конференция Геннадия Янаева.
Юрия Храмова утром 19 августа разбудила мама:
«Вставай, в стране переворот».
По радио и телевидению уже сообщали о создании ГКЧП и введении чрезвычайного положения. Храмов отправился в Моссовет, а к центру Москвы тем временем двигалась бронетехника. Туда же приехал Загребной. Возле здания Моссовета уже спорили люди, из рук в руки передавали размноженные на ксероксе обращения российского руководства. Кто-то доказывал, что подпись Ельцина под документом ненастоящая. От Моссовета Загребной прошел к Охотному Ряду и увидел колонну бронетехники.
«Они остановились на светофоре. Мы вышли к ним, начали разговаривать. Командиры машин говорили: «Нет у нас никаких боеприпасов»», – вспоминает он.
В столицу вводили тяжелую технику, однако часть экипажей, по словам Загребного, говорила об отсутствии боекомплекта. ГКЧП зачитывал постановления, но оставалось непонятно, кто и насколько далеко готов пойти ради их исполнения. К Белому дому сходились люди. Проезды перекрывали троллейбусами, автомобилями и всем, из чего можно было быстро сделать заграждение. По центру расходились слухи о готовящемся штурме и возможных арестах, поэтому любое движение военной колонны воспринималось как начало операции.
Но такой была не вся Москва. В районе Белого дома, Арбата и Тверской политика действительно вышла на улицу: бронетехника, толпы, листовки, баррикады. Остальная столица продолжала жить своей позднесоветской жизнью – люди работали, стояли в очередях и отоваривали талоны. Многие вообще наблюдали за происходящим со стороны, пытаясь понять, чем все закончится. Поэтому слова Храмова относятся прежде всего к тому центру событий, в котором находился он сам:
«Знаешь, как один большой праздник».
Информацию получали не только из официального эфира. Глушение западных радиостанций к тому времени уже прекратилось, и в СССР слушали русскоязычные передачи Би-би-си, «Голоса Америки» и «Радио Свобода» (признаны иноагентами, внесены в перечень нежелательных организаций). Последнее вело репортажи в том числе из Белого дома. Даже изолированный в Форосе Горбачев узнавал часть новостей из зарубежного радиоэфира.
Вместо камней – пирожки
Сочетание бронетехники и огромной толпы в центре города было опасным само по себе. Храмов вспоминает, что москвичей старались убеждать не воспринимать военнослужащих как врагов.
«Мы говорили: ребята, это ваши дети. Давайте не будем бросать в них камнями и бутылками. Женщины, девчонки – лучше пирожки несите. Это же может быть ваш сын».
Возле бронетранспортеров люди разговаривали с экипажами, женщины приносили солдатам еду. Задача была вполне практической: не дать напряжению между военными и горожанами превратиться в столкновение.
«Важно было, чтобы не началась стрельба», – объясняет Храмов.
Один из таких эпизодов произошел возле Моссовета, куда подошло подразделение десантников. Из-за большого количества людей движение техники могло спровоцировать конфликт. Представителям городских властей удалось договориться с командованием об отходе.
«Объяснили: ребята, не надо, мы сейчас спровоцируем людей. Они ушли в сторону «Динамо». Мы сами помогали им разворачиваться на улице Горького, чтобы, не дай бог, техника кого-нибудь не задела», – рассказывает Храмов.
Москва выбирала, кому подчиняться
Перед городскими властями в первые часы возник практический выбор: признавать распоряжения союзного руководства или продолжать считать законной российскую власть во главе с Борисом Ельциным. Мэр Москвы Гавриил Попов находился вне столицы, поэтому значительная часть оперативной работы легла на вице-мэра Юрия Лужкова и руководство Моссовета. По воспоминаниям Загребного, Лужков быстро поддержал российское руководство, а на попытку представителей прежних партийных структур вызвать его к себе ответил в том смысле, что они больше не являются для него начальством. Председатель Моссовета Николай Гончар действовал через президиум: собрать весь депутатский корпус в условиях кризиса было сложно, тогда как президиум позволял оперативно выпускать обращения и поддерживать связь с российским руководством. Телефонные линии работали нестабильно, поэтому часть информации между Моссоветом, мэрией и Белым домом приходилось передавать лично.
«Машинами, ножками. Когда работал телефон – телефоном», – вспоминает Загребной.
Формально союзное руководство контролировало армию, КГБ, МВД и государственные СМИ. Российская сторона располагала куда менее стройной системой – работающими телефонами, ксероксами, автомобилями и личными связями, – но в эти часы ее оказалось достаточно, чтобы не потерять управление.
Ночь, когда ждали штурма
К 20 августа главным оставался вопрос, решится ли ГКЧП на силовой захват Белого дома. Вокруг парламента строили баррикады, внутри находились депутаты, чиновники и добровольцы, снаружи – тысячи людей. Загребной вспоминает документы со списками тех, кого предполагалось задержать или изолировать. Особое место занимал Ельцин. Возможность его задержания рассматривалась еще до официального объявления ГКЧП, но российского президента не изолировали. 19 августа он добрался до Белого дома и зачитал обращение к гражданам с танка № 110 Таманской дивизии. Именно этот кадр стал символом августа, но практический результат был важнее фотографии: российская власть сохранила руководство и собственный центр принятия решений.
Одним из тех, кому в эти часы предстояло отвечать уже не за политическую, а за физическую защиту Белого дома, был Геннадий Захаров. К этому моменту за его плечами была многолетняя служба в морском спецназе: с конца 1960-х он служил в подразделениях водолазов-разведчиков. В 1990 году капитан 1-го ранга Захаров ушел в отставку и затем оказался в Службе безопасности председателя Верховного Совета РСФСР. По его воспоминаниям, во время путча Александр Коржаков передал ему под роспись документ о создании штаба обороны Белого дома, а самого Захарова определили его начальником. Теперь ему предстояло понять, какими силами располагают защитники, откуда может последовать удар и как подготовить огромное административное здание к возможному штурму.
Угрозу при этом видели не только в бронетехнике, уже появившейся на московских улицах. Внутри Белого дома исходили из того, что при силовом сценарии против здания могут задействовать спецподразделения, попытаться проникнуть через нижние коммуникации или зайти сверху. По этой причине оборону старались выстраивать сразу по нескольким направлениям, сочетая профессиональные решения тех, кто имел армейский опыт, с неизбежной в таких обстоятельствах импровизацией. Силы, оказавшиеся в распоряжении штаба, были весьма разношерстными. В Белом доме находилось штатное подразделение милиции, была сформирована рота из офицеров, прошедших Афганистан, имелся взвод ОМОН. Еще около 2 десятков казаков приехали со своим оружием, в том числе с трехлинейными винтовками. Их Захаров отправил на крышу.
«Я их на крышу загнал и сказал, что вы ПВО», – вспоминал он.
Сегодня такая деталь звучит почти анекдотически, однако в те часы защитникам было не до иронии. Захаров утверждал, что они не исключали даже попытки высадки на крышу, поэтому старались учитывать самые разные варианты проникновения в здание. Куда более очевидной угрозой оставалась тяжелая техника, способная подойти к Белому дому с улицы, и именно против нее начали выстраивать следующий рубеж обороны. Захаров вспоминал, как вышел к собравшимся внизу людям и громким командирским голосом попросил подойти тех, кто прежде служил в инженерных или саперных войсках либо на флоте. Через несколько минут перед ним стояли двое офицеров – сухопутный сапер и моряк.
«Вот, ребята, вам нужно сформировать саперный батальон», – передавал он тот разговор.
Перед ними поставили прежде всего задачу выстроить баррикады так, чтобы максимально затруднить подход к зданию тяжелой техники. Одновременно перекрывались внутренние проходы: по воспоминаниям Захарова, свободными оставили лишь 2 контролируемых подъезда, а в коммуникационном тоннеле появились импровизированные устройства, изображавшие мины. Реальной разрушительной силы у них практически не было – скорее, это были мощные «хлопушки». Однако человек, пытавшийся проникнуть внутрь, знать этого не мог.
Так Белый дом постепенно приспосабливали к возможному штурму. Бывшие «афганцы» готовились к обороне внутри здания, добровольцы укрепляли баррикады, вооруженные казаки находились на крыше, а проходы старались сделать максимально неудобными для возможной штурмовой группы.
«Когда обложились, жизнь стала легче, жить стало веселее», – иронизировал Захаров, вспоминая тот момент.
Сделать огромное здание неприступной крепостью никто не рассчитывал, однако защитники могли хотя бы задержать продвижение возможного штурма и выиграть время. Главная опасность заключалась даже не в том, смогут ли баррикады остановить бронетехнику. Если приказ на захват Белого дома получит профессиональное спецподразделение, столкновение неизбежно переместится внутрь – в коридоры и помещения, где вместе с вооруженными защитниками находилось огромное количество гражданских.
Именно на этом фоне, по воспоминаниям Захарова, произошел эпизод, который сам он много лет публично не рассказывал. В какой-то момент ему позвонили с поста у 8-го подъезда и сообщили о задержанном мужчине. Под одеждой у того просматривалось оружие, документы он предъявлять отказывался, а по поведению был похож на офицера. Захаров приказал его не отпускать и спустился вниз сам. Перед ним стоял крепкий мужчина в летной куртке. Захаров к тому моменту знал, что подобные куртки получили сотрудники группы «А» 7-го управления КГБ СССР – специального подразделения, более известного как «Альфа», – и решил проверить свою догадку не обыском, а предложением.
«Я знаю, что ты из «Альфы». Трогать тебя не будем, обыскивать не будем. Иди и устрой мне встречу с Карпухиным», – вспоминает он.
Речь шла о Викторе Карпухине – генерал-майоре КГБ, Герое Советского Союза и командире «Альфы». К тому времени он руководил подразделением уже несколько лет и имел опыт сложнейших силовых операций, включая штурм дворца Амина в Афганистане. Мужчину отпустили. Примерно через час с поста снова позвонили: тот же человек вернулся уже не один. Захаров вышел к ним, после чего собеседники отошли от здания. Вторым мужчиной, как утверждает Захаров, был сам Карпухин. Разговор, если следовать воспоминаниям начальника штаба обороны, шел уже не о политических декларациях и не о том, кто обладает законной властью. Речь шла о гораздо более практическом и страшном вопросе – что произойдет, если одна вооруженная группа действительно пойдет на другую внутри переполненного людьми здания.
Захаров открыто перечислил силы, которыми располагала оборона. По его словам, под ружьем находились 56 вооруженных офицеров-«афганцев», взвод ОМОН и другие защитники Белого дома. Профессиональное превосходство бойцов «Альфы» он при этом не ставил под сомнение, но предлагал Карпухину оценить не вероятность успеха операции, а ее цену.
«Ты можешь выставить 90 штыков максимум. Подготовлены безукоризненно, вопросов нет. Но в коридоре будет море крови. Посмотри, сколько здесь гражданских служащих – как муравейник. Все кончится: кто медали получит, кто ордена, а нас с тобой будут проклинать всю жизнь. Ну чего, может, договоримся?» – вспоминает Захаров.
По его словам, после короткой паузы Карпухин ответил:
«Пока я командую «Альфой», «Альфа» не пойдет. Скажи Коржакову».
Сводить несостоявшийся штурм Белого дома к одному разговору 2 людей, конечно, было бы слишком просто. Решение зависело от нескольких уровней командования, обсуждалось внутри силовых структур и в конечном счете упиралось в распоряжения союзного руководства. Однако воспоминания Захарова позволяют увидеть происходившее почти с расстояния нескольких шагов: по одну сторону стоял человек, готовивший здание к обороне, по другую – командир подразделения, которое должно было эту оборону ломать, и оба прекрасно понимали, что техническая возможность провести операцию еще не означает готовность заплатить за нее кровью людей внутри здания.
Первая кровь
В ночь с 20 на 21 августа опасения перестали быть только разговорами о возможном штурме. В тоннеле на Садовом кольце под Калининским проспектом, нынешним Новым Арбатом, произошла стычка между воинской колонной и людьми, пытавшимися перекрыть ей дорогу. Колонна относилась к 1-му мотострелковому батальону 2-й гвардейской Таманской мотострелковой дивизии. Батальоном командовал 24-летний капитан Сергей Суровикин. Подразделение направили на Садовое кольцо для выставления комендантских постов. У тоннеля путь технике перекрыли автомобилями и троллейбусами, вокруг собрались люди.
Здесь погибли Дмитрий Комарь, Илья Кричевский и Владимир Усов – 3 непосредственные жертвы московских столкновений во время путча. Обстоятельства их гибели впоследствии разбирало следствие, свидетельства участников расходились в деталях. После поражения ГКЧП Суровикина арестовали, несколько месяцев он находился под следствием, после чего обвинения были сняты. Загребной в ту ночь находился неподалеку и вспоминает перекрытые улицы, баррикады и толпы, внутри которых постоянно появлялись слухи о новых военных колоннах. Опасность заключалась уже не только в возможном приказе сверху: сама ситуация становилась плохо управляемой. Гибель 3 человек показала, насколько близко Москва подошла к более масштабному столкновению. Однако к утру 21 августа войска уже начали получать команды на выход из столицы.
«Мы в свой народ стрелять не будем»
После поражения ГКЧП Моссовет начал разбираться, почему подготовка силовой операции так и не закончилась штурмом. Юрий Храмов стал заместителем председателя комиссии, которая приглашала представителей силовых ведомств и восстанавливала путь приказов. Особое внимание уделяли «Альфе». Если Захаров рассказывал о своем разговоре с Карпухиным непосредственно во время кризиса, то Храмов вспоминает уже последующие объяснения представителей подразделения. По его словам, командир «Альфы» передал позицию офицеров в те дни короткой фразой:
«Мы в свой народ стрелять не будем».
Для Храмова это остается одним из объяснений поражения ГКЧП. Руководители ГКЧП исходили из того, что административной и силовой вертикали достаточно: приказ дойдет до исполнителя и будет выполнен. На практике командиры вступали в переговоры, отказывались идти на крайние меры или принимали решения самостоятельно.
«Они рассчитывали, что у них есть безусловная власть – что прикажут, то и будет», – объясняет Храмов.
Почему провалился ГКЧП
Поражение комитета трудно свести к одной ошибке. Российское руководство не удалось изолировать, распространение информации полностью перекрыть не получилось, а силовые структуры оказались не настолько управляемыми, насколько рассчитывали организаторы путча. Даже пресс-конференция ГКЧП, задуманная как демонстрация контроля, дала обратный эффект. Власть, претендовавшая на управление огромной страной, выглядела значительно менее уверенно, чем должна была.
Разговоры о социальной справедливости все хуже сочетались с дефицитом, привилегиями номенклатуры и ощущением, что система обещает больше, чем способна выполнить. Важную роль сыграл Ельцин. Храмов называет его «ледоколом»: к лету 1991 года российский президент пользовался большой популярностью, а во время путча быстро превратился в центр сопротивления. Загребной подчеркивает, что оснований считать его организатором происходившего нет: наоборот, ГКЧП собирался его изолировать, а Ельцин уже после начала кризиса использовал ошибки противника в собственных интересах. Но сводить исход путча только к его личности тоже было бы неверно. Возле Белого дома находились люди разных взглядов, в Моссовете временно отложили прежние конфликты, часть военных не захотела идти на крайние меры, а информация продолжала распространяться в обход официального эфира.
«Мы победили»
21 августа войска начали покидать Москву, ГКЧП фактически перестал существовать, связь с Горбачевым восстановили, а его самого вернули из Фороса. Начались задержания участников комитета. Храмов вспоминает, как через несколько дней опаздывал на заседание Моссовета и поймал машину. Водитель увидел депутатский значок и отказался брать деньги:
«Я тебя бесплатно везу. Мы победили».
Для многих людей участие в сопротивлении стало опытом, когда политический кризис впервые воспринимался не как чужая борьба наверху, а как событие, на которое можно повлиять самому. Но почти сразу возник другой вопрос – что последует за этой победой.
Победители оказались в другой стране
После 21 августа политический баланс действительно изменился. Горбачев ненадолго вернулся к исполнению обязанностей президента СССР, но российское руководство вышло из кризиса значительно более сильным, чем до него. Однако делать из этих 3 дней момент, в котором была решена судьба Союза, было бы слишком просто. К августу страна уже несколько лет жила в экономическом кризисе, республики спорили с союзным центром о суверенитете, национальные конфликты сопровождались кровью, а союзные и российские элиты конкурировали за власть. Даже мартовский референдум показывал противоречивость ситуации: большинство участников проголосовало за сохранение обновленного СССР, но 6 республик не участвовали в голосовании, а единого ответа на вопрос, каким должен быть новый Союз, не существовало.
Храмов называет путч отправной точкой заключительного этапа распада, Загребной – «триггером». Это оценки непосредственных участников. Август действительно изменил расстановку сил, но сам по себе не мог ни разрушить СССР, ни сохранить его. Причины кризиса возникли задолго до ГКЧП. Через 4 месяца Советского Союза не стало. Но сводить этот исход к 19–21 августа означало бы приписывать короткому эпизоду значение всех процессов, которые годами шли в экономике, национальной политике и борьбе элит.
Эйфория закончилась быстро
Одним из символов победы над ГКЧП стала учрежденная позже медаль «Защитнику свободной России». Ею награждали участников сопротивления путчу 19–21 августа 1991 года, в том числе тех, кто находился у Белого дома. Загребной вспоминает, как менялось отношение к наградам защитников Белого дома. Сразу после путча участие в сопротивлении было предметом гордости, однако позднее часть людей уже не воспринимала свои награды с прежним воодушевлением, некоторые, по его словам, даже отказывались от них. Причины разочарования лежали уже в том, что произошло после августа. СССР распался, началась радикальная экономическая трансформация, миллионы людей столкнулись с инфляцией, обесцениванием сбережений, задержками зарплат и разрушением привычной системы занятости. Пустые прилавки постепенно исчезали, но на их месте возникала другая проблема – у многих уже не хватало денег на появившиеся товары. При этом экономические потрясения 1990-х нельзя считать следствием 3 дней путча: они выросли из кризиса, существовавшего задолго до 19 августа.
После августа
У августовских событий была вполне конкретная цена. В столкновении на Садовом кольце погибли Дмитрий Комарь, Илья Кричевский и Владимир Усов – 3 непосредственные жертвы московских событий 19–21 августа. Но после поражения ГКЧП началась череда других громких смертей. 22 августа в своей квартире лишил себя жизни министр внутренних дел СССР и член ГКЧП Борис Пуго. 24 августа в рабочем кабинете в Кремле нашли мертвым маршала Советского Союза Сергея Ахромеева, бывшего начальника Генштаба и советника Горбачева. Формально в ГКЧП он не входил, но поддержал действия комитета. Официальной версией в обоих случаях стало самоубийство.
Одновременно рушилась партийная система. 23 августа Борис Ельцин приостановил деятельность Компартии РСФСР, на следующий день Горбачев сложил полномочия генерального секретаря ЦК КПСС и призвал Центральный комитет к самороспуску. Партийные здания и архивы переходили под контроль властей, а вместе с этим возникал вопрос о собственности и финансах КПСС. 26 августа из окна своей квартиры выпал управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина – один из наиболее осведомленных людей в вопросах партийного имущества и финансов. Он оставил предсмертные записки, официальной версией стало самоубийство, однако смерть почти сразу обросла слухами о «золоте партии» – деньгах и активах КПСС, судьба которых оставалась неясной.
Позднее бывший первый секретарь ЦК ВЛКСМ Виктор Мироненко говорил об огромных валютных средствах, находившихся в распоряжении партийного аппарата. В разных версиях фигурировали миллиарды долларов. Михаил Полторанин впоследствии утверждал, что Кручина был убит, однако доказанной эта версия не стала. 6 октября из окна выпал Георгий Павлов, много лет занимавший должность управляющего делами ЦК до Кручины. 17 октября погиб Дмитрий Лисоволик, работавший в международном аппарате ЦК КПСС. Обе смерти официально трактовались как самоубийства.
Доказательств того, что эти случаи были связаны между собой или являлись убийствами, нет. Но сама их череда хорошо передает атмосферу последних месяцев СССР: старые структуры рушились, прежде закрытые вопросы партийных денег и собственности становились предметом расследований, а рядом с фактами немедленно возникали слухи о счетах, архивах и исчезнувших активах.
Одновременно продолжался процесс распада союзной конструкции. Уже 24 августа Верховный Совет Украины провозгласил независимость, в следующие недели подобные решения принимались и в других республиках. Эти процессы начались не после ГКЧП и не были им созданы. Август 1991 года не стоит превращать в единственную поворотную точку советской истории. К моменту появления танков в Москве страна уже переживала экономический кризис, национальные конфликты, борьбу союзного центра с республиками и противостояние элит, каждая из которых по-своему представляла дальнейшее устройство государства.
ГКЧП проиграл борьбу за власть в Москве, но не он создал эти противоречия и не его поражение само по себе разрушило СССР. «Ночь 19–21 августа» стала коротким, но очень заметным эпизодом гораздо более длинного кризиса, после которого главный вопрос остался прежним: как и в каком государстве стране жить дальше.
