Прорыв без развязки: как армия Брусилова изменила ход войны накануне краха империи

В Первую мировую войну друг другу противостояли 2 основных лагеря: Антанта и Центральные державы. В Антанту входили Российская империя, Франция и Великобритания. Им противостояли Германия и Австро-Венгрия. На стороне Антанты также воевали Сербия и Бельгия. Само слово entente в переводе с французского означает «согласие», «взаимопонимание» или «договоренность». Название выросло из англо-французского соглашения 1904 года, получившего название Entente Cordiale – «Сердечное согласие». После англо-русского соглашения 1907 года Россия, Франция и Великобритания стали восприниматься как Тройственная Антанта. В тоже время это был не единый военный союз, созданный одним договором, а система соглашений и взаимных обязательств между 3 державами. Уже в годы войны слово «Антанта» закрепилось как общее название их коалиции и присоединившихся к ней государств.

К весне 1916 года Первая мировая шла уже почти 2 года. За это время успели провалиться почти все первоначальные расчеты ее участников. Ни стремительной германской победы над Францией, ни короткой маневренной войны, ни быстрого решения конфликта на Востоке не произошло. На Западном фронте армии зарылись в километровые траншеи. От Северного моря через Бельгию и север Франции почти до швейцарской границы протянулась непрерывная система окопов, проволочных заграждений и артиллерийских позиций. За несколько километров территории приходилось платить десятками тысяч жизней. Наступления начинались мощной артподготовкой, пехота занимала первые траншеи, а затем противник подтягивал резервы – и фронт снова замирал. На Востоке фронт оставался более подвижным, но положение России к 1916 году тоже выглядело далеко не победным. В Восточной Пруссии еще в начале войны была разгромлена 2-я армия Александра Самсонова, а 1-я армия Павла Ренненкампфа позднее была вынуждена отступить. В 1915 году последовало Великое отступление: русская армия оставила Польшу, ушла из значительной части ранее занятой Галиции, боевые действия приблизились к Прибалтике и западным губерниям Российской империи. К военным неудачам добавился кризис снабжения – прежде всего нехватка винтовок и артиллерийских боеприпасов.

Почему Антанте понадобилось русское наступление

К лету 1916 года положение стран Антанты стало тяжелым. С февраля германские войска вели сражение под Верденом, а в мае Австро-Венгрия начала крупное наступление против Италии в Трентино. Для Антанты было важно одновременно держать Центральные державы под давлением на нескольких фронтах и лишить их возможности свободно перебрасывать резервы. На Западном фронте ответом должно было стать большое англо-французское наступление на Сомме – реке на севере Франции. Наступление на Сомме Лондон и Париж начали готовить еще до битвы за Верден. Но к лету у него появилась дополнительная задача: отвлечь германские силы и не дать Берлину свободно перебрасывать дивизии между фронтами. Основная тяжесть наступления в итоге легла на британскую армию, которой командовал фельдмаршал Дуглас Хейг.

«Блестящие успехи наших союзников против австрийцев сразу вызвали перемещение германских войск с Западного на Восточный фронт», – писал военачальник.

Однако добиться полной синхронности не удалось. Наступление Юго-Западного фронта началось 4 июня по новому стилю, тогда как битва на Сомме развернулась только 1 июля. Этот месячный разрыв имел принципиальное значение, считает доктор исторических наук Алексей Олейников.

«Если бы этого месячного зазора не было, то кто знает, как война бы пошла дальше», – отметил он в разговоре с Readovka.

По его оценке, русское наступление заставило Центральные державы срочно реагировать. Австро-Венгрия сворачивала наступательные действия в Трентино, а Германия перебрасывала силы на восток. Олейников связывает наступление Юго-Западного фронта и последовавшую операцию на Сомме с переходом стратегической инициативы к Антанте. Историк и писатель Константин Залесский предлагает более осторожную трактовку. Он не считает правильной популярную формулу, что именно русское наступление непосредственно «спасло Верден».

«Прямо сказать так нельзя. Под Верденом ситуация улучшилась в силу иных факторов, а на Итальянском фронте кризис наступил позже, в 1917 году при Капоретто. Но прорыв ухудшил положение Центральных держав в целом, заставив Германию поддерживать Австро-Венгрию на всех направлениях», – отметил историк.

Наступать должен был не Брусилов

Для русских войск Юго-Западный фронт изначально не должен был быть в числе важнейших в кампании 1916 года. На совещании в императорской Ставке основную роль отвели Западному фронту: именно там предполагалось развивать наступление в направлении Вильно (современный Вильнюс – прим. ред.), отмечает Олейников. Северный и Юго-Западный фронты должны были действовать скорее в поддержку общего замысла, сковывая противника и не позволяя ему перебрасывать резервы.

«Главный удар относился к ведению Западного фронта. Как раз Юго-Западный – он должен был действовать демонстративно, так же, как и Северный», – подчеркнул Олейников.

Но Западный фронт ограничился локальными ударами, а войска Брусилова добились крупного успеха. Уже в июне Ставке пришлось менять первоначальный план и переносить центр внимания кампании на Юго-Западный фронт. Западный фронт так и не реализовал задуманное наступление на Вильно и позднее сосредоточился на боях под Барановичами. В результате направление, которому изначально отводилась вспомогательная роль, стало определять ход русской кампании. Это и стало одним из главных парадоксов наступления 1916 года, и именно отсюда возникает и вопрос о самом названии операции. Олейников отмечает, что в военной науке корректнее говорить о наступлении Юго-Западного фронта 1916 года, включавшем несколько этапов и самостоятельных операций. Залесский же называет первоначальный успех Луцким прорывом и считает, что привычный термин «Брусиловский прорыв» слишком сильно персонализирует действия целого фронта.

«Сам по себе терминологический акцент «Брусиловский прорыв» – это исключительно пропагандистская акция. На самом деле в военной истории эта операция всегда именуется Луцким прорывом. В этом прорыве участвовал весь Юго-Западный фронт, поэтому участие одной личности Брусилова здесь относительное», – отметил Залесский.

Как удалось прорвать фронт

Одним из главных преимуществ наступления стала подготовка ударов сразу на нескольких участках. Противник не мог заранее определить единственное направление главного прорыва и сосредоточить там резервы. Русское командование, напротив, могло усиливать давление там, где успех обозначался быстрее. При этом Олейников не считает этот принцип исключительно изобретением Брусилова: похожую схему ранее использовал Николай Юденич на Кавказском фронте, хотя летом 1916 года ее применили в значительно большем масштабе.

К наступлению готовились особенно тщательно. С помощью разведки и аэрофотосъемки изучали позиции неприятеля, пехоту скрытно подводили ближе к месту атаки, а командиры заранее получали подробные карты. Отдельно отрабатывалось взаимодействие пехоты и артиллерии.

«Русская армия научилась прорывать эшелонированную оборону противника, то есть предложила свой метод преодоления позиционного тупика», – считает Олейников.

Важную роль играла и скрытность подготовки. По словам Олейникова, русское командование старалось до последнего скрыть от неприятеля, где именно готовится наиболее важный удар. Передвижения и поездки высших офицеров организовывали так, чтобы не выдать замысел. Для атаки использовали небольшие специально подготовленные штурмовые подразделения, которым предстояло первыми ворваться во вражеские траншеи. У артиллерии были разные задачи. Одни орудия должны были заставить замолчать неприятельские батареи, другие – расчищать путь пехоте и поддерживать ее уже во время атаки. О масштабе подготовки вспоминал в своих мемуарах и полковник Павел Игнатьев. Перед наступлением ему показали закрытую подробную карту Галиции, на которой уже были нанесены направления будущего удара на Луцк. От разведки требовали выяснить, какие укрепления и оборонительные позиции противник подготовил не только на переднем крае, но и в глубине. Причем эту работу признавали и по другую сторону фронта. Последний руководитель австро-венгерской разведки Максимилиан Ронге отмечал, что русская армия хорошо знала устройство позиций, которые ей предстояло штурмовать.

«На этот раз следовало похвалить и русскую разведывательную службу», – говорил он.

В совокупности данные меры повышали согласованность действий пехоты и артиллерии и эффективность первого удара. По этой вопрос о том, кто был главным «автором» успеха, сложнее привычной формулы. Олейников напоминает о командующих армиями Алексее Каледине, Владимире Сахарове, Леониде Леше и других генералах.

«Нужно вспомнить генерала от инфантерии Радко-Дмитриева, который позднее, в ходе Митавской операции, предложил свою схему. То есть она была применена как раз на Северном фронте», – отметил Олейников.

Залесский не считает одновременные удары главным новшеством операции. Гораздо важнее, по его мнению, была новая организация артиллерийской поддержки, которую историк связывает прежде всего с генералом Михаилом Ханжиным. По его версии, успеху способствовало и то, что значительную часть позиций занимали австро-венгерские войска, чья оборона была менее глубоко эшелонирована, чем немецкая. Олейников же подчеркивает, что на этом направлении действовали и части рейхсхеера (армия Германской империи – прим. ред.), а сами позиции были серьезно укреплены. Представление об австрийцах как о более удобном противнике существовало и среди самих русских военных. Будущий маршал Александр Василевский, тогда поручик Новохоперского полка, вспоминал, что солдаты даже различали неприятеля по разрывам снарядов и с облегчением воспринимали то, что перед ними стояли именно австрийские, а не германские части.

«Увидев знакомую розовую дымку, которую давали австрийские снаряды, облегченно вздыхали», – рассказывал Василевский.

От прорыва к упущенному шансу

На рассвете 4 июня 1916 года месяцы подготовки закончились. Унтер-офицер Евгений Тумилович вспоминал первые минуты артиллерийского удара как почти физическое потрясение: «Раздался страшный свист, рев и грохот, как будто небо разорвалось на две части <…> блиндаж задрожал, земля посыпалась в котелок и чашки». Затем к грохоту артиллерии добавились пулеметы, а после обработки неприятельских позиций вперед пошла пехота.

Первые успехи Юго-Западного фронта быстро перестали быть локальной проблемой Австро-Венгрии. По словам Олейникова, Германия начала спешно перебрасывать войска на восток. Прибывающие части часто сразу бросали в бой, пытаясь затормозить продвижение русских армий. Насколько тяжелыми могли быть первые столкновения, полковник Борис Сергеевский передавал через разговор с немецкими перебежчиками. По его воспоминаниям, те рассказывали об огромных потерях в своих подразделениях и уверяли: «Во Франции они не переживали ничего похожего – под Верденом было тише». Наступление быстро перестало быть только движением пехоты вперед. Вместе с ней в прорыв вводили кавалерию и бронеавтомобили.

«Урча моторами, броневики появлялись вместе с кавалерией там, где надо было подбросить «огонька». Стояли жаркие дни. В разогретых моторами и солнцем машинах было трудно дышать <…> Солдаты шли волна за волной с почерневшими от пыли и грязи лицами, в просоленных от пота гимнастерках», – вспоминал, как это выглядело изнутри, унтер-офицер Алексей Селявкин.

В результате Германии становилось все сложнее свободно перебрасывать резервы между фронтами. Но добиться полного обрушения обороны Центральных держав русским войскам так и не удалось. Здесь оценки экспертов расходятся. Залесский связывает дальнейшее затухание наступления прежде всего с решением развивать удар на Ковельском направлении, где 8-я армия втянулась в тяжелые бои.

«Успех был смазан генералом Брусиловым из-за неправильно выбранного места продолжения и развития прорыва», – считает историк.

Германия активно поддержала Австро-Венгрию резервами, а союзникам не удалось синхронизировать действия, объясняет Олейников. По его мнению, месячный разрыв между началом русского наступления и Соммой позволил Центральным державам последовательно реагировать на угрозы. Сам Брусилов позднее оценивал итог наступления гораздо сдержаннее, чем его первоначальный успех.

«Никаких стратегических результатов эта операция не дала, да и дать не могла, ибо решение военного совета 1 апреля ни в какой мере выполнено не было. Западный фронт главного удара так и не нанес, а Северный фронт имел своим девизом знакомое нам с Японской вoйны «терпение, терпение и терпение». Ставка, по моему убеждению, ни в какой мере не выполнила своего назначения управлять всей русской вооруженной силой и не только не управляла событиями, а события ею управляли, как ветер управляет колеблющимся тростником», – писал он в своих мемуарах.

Олейников с такой оценкой не согласен. В его трактовке летом 1916 года стратегическая инициатива как раз перешла к Антанте. По этой причине корректнее говорить не об отсутствии перелома, а о том, что военный успех не удалось превратить в обрушение фронта Центральных держав.

Наступление не прекратилось одномоментно. Бои продолжались все лето и осень. На одних участках русские армии наступали, на других закреплялись и отражали контратаки. Затем предпринимались новые попытки продвинуться вперед. Однако темп первых недель вернуть уже не удалось: противник уплотнял оборону и вводил свежие соединения, а наступающим становилось сложнее снабжать ушедшие вперед части и подтягивать артиллерию. Именно поэтому термин «прорыв» хорошо описывает первые дни операции, но хуже передает всю последующую кампанию. Наступление Юго-Западного фронта состояло из нескольких этапов и множества армейских и корпусных операций. Олейников подчеркивает, что представление о непрерывном движении вперед до осени упрощает реальный ход боев.

Цена успеха

По оценке Олейникова, совокупные потери австро-германских войск в ходе наступления достигали примерно 1 млн человек, включая сотни тысяч пленных. При этом на первом этапе русская армия, по его словам, несла сопоставимые или даже меньшие потери, чем оборонявшийся противник. Он связывает это с качеством подготовки первых ударов, разведкой, артиллерийской поддержкой и внезапностью.

«Русские войска, наступая, несли меньшие или равные потери с противником. То есть это говорит о качестве подготовки, о действиях командования и о боевой успешности русской армии», – отметил Олейников.

Но даже такое соотношение мало говорило о судьбе конкретного подразделения. Унтер-офицер Белгорайского полка Евгений Тумилович позднее вспоминал о своем гренадерском взводе, который участвовал в первых атаках: «Из нашего гренадерского взвода, что начинал прорыв в Карпаты, остался жив только я, да добрый Михеюшка Привалов». По мере затягивания боев преимущество первых недель исчезало. Противник уже понимал, где ждать новых атак, укреплял эти участки и перебрасывал туда немецкие части. Дополнительную нагрузку создало вступление Румынии в войну. По словам Олейникова, России пришлось выделять значительные силы на новое направление и формирование Румынского фронта. Кампания показала 2 вещи. После кризиса 1915 года русская армия снова могла проводить крупные наступления. Но даже успешный прорыв было чрезвычайно трудно развить, пока война шла одновременно на нескольких огромных фронтах.

Последняя большая победа затухающей империи

Залесский рассматривает наступление Юго-Западного фронта как последнюю крупную успешную операцию Русской императорской армии до событий 1917 года. Олейников делает оговорку: позднее были удачные действия на Румынском фронте и Митавская операция, но по оперативно-стратегическому масштабу наступление 1916 года действительно можно считать последней большой победой Российской империи.

Успех изменил и восприятие русской армии союзниками. Залесский отмечает, что они окончательно убедились в восстановлении ее боеспособности после 1915 года. На 1917 год планировались уже согласованные наступления на нескольких фронтах. Олейников также подчеркивает, что новое наступление должно было быть лучше синхронизировано с действиями союзников и вызывало опасения у германского и австро-венгерского командования. Для Залесского этот результат был важен еще и потому, что показал союзникам: русская армия после Великого отступления вновь способна вести крупное наступление. Олейников делает схожий вывод, хотя оценивает саму кампанию шире и связывает ее с общим переходом стратегической инициативы к Антанте. Летом 1916 года происходящее совсем не воспринималось как последняя победа уходящего государства. Брусилов вспоминал, что после первых успехов получал сотни поздравительных телеграмм от самых разных слоев общества. «Это были лучшие дни моей жизни, ибо я жил одной общей радостью со всей Россией», – писал он.

Но между этими планами и их реализацией встал политический кризис. После Февральской революции Николай II отрекся от престола, а попытка вновь перейти в крупное наступление состоялась уже при Временном правительстве, в другой политической и военной обстановке. Первоначальные успехи быстро сменились срывом операции. В этом и заключается главное противоречие наступления 1916 года. Русская армия показала, что после тяжелого кризиса 1915 года снова способна проводить операции оперативно-стратегического масштаба и заставлять противника менять планы. Но крупный военный успех не привел к разгрому Центральных держав и не мог остановить внутренний кризис в самой Российской империи.