Рассказ о десяти повешенных: как союзники казнили нацистских вождей и почему боялись их пепла

Концы в воду

Через Мюнхен течет живописная альпийская река Изар. Через нее и параллельный канал переброшен мост Мариенклаузен. Ни табличек, ни памятных знаков рядом с ним нет.

Согласно распространенной версии, в пятницу, 18 октября 1946 года, американские солдаты оцепили мост и высыпали в канал прах 11 человек. Это были Герман Геринг, Иоахим фон Риббентроп, Вильгельм Кейтель и еще восемь из дюжины тех, кого Международный военный трибунал в Нюрнберге приговорил к смерти.

Историк Константин Залесский в разговоре с Readovka рассказал, что считает версию с мостом сознательной дезинформацией США, призванной скрыть, где на самом деле оказался прах. Как утверждает Залесский, еще 17 октября содержимое контейнеров высыпали в ручей Венцбах у виллы Обергуммер, принадлежавшей американской оккупационной администрации.

Официально сообщалось лишь о том, что тела сожжены, а прах тайно развеян. Секретарь советской делегации на Нюрнбергском процессе Аркадий Полторак, выпустивший в 1965 году мемуары «Нюрнбергский эпилог», писал так же скупо: прах развеяли по воздуху. Британский историк Кэролайн Шарплс, изучившая протоколы союзной комиссии, которая готовила казнь, пишет о плане рассеять пепел с самолета.

У истории с ручьем есть мюнхенская рифма – в 1935 году на Кенигсплац, центральной площади города, нацисты возвели два «Храма почета» – открытые колоннады, где в тяжелых саркофагах лежали 16 «кровавых свидетелей», погибших при провале Пивного путча 1923 года. Их застрелили, когда власти подавляли попытку переворота нацистов, а одним из этих «мучеников» и вовсе был случайный прохожий. Мюнхен официально именовался «столицей движения», и эти павильоны были его главным алтарем.

Адольф Гитлер говорил, что погибшие здесь не мертвы, а несут вечный караул. Летом 1945 года американцы извлекли останки из саркофагов, а 9 января 1947 года, спустя чуть менее 3 месяцев после того, как исчез прах казненных, взорвали и сами павильоны.

Суд вместо расправы

Историк международного права Кирстен Селларс в статье «Несовершенное правосудие в Нюрнберге и Токио» пишет, что сторонником расстрела без суда был Уинстон Черчилль, Франклин Рузвельт колебался, а советская сторона твердо поддерживала решение вопроса через суд.

По словам Залесского, Иосиф Сталин после московских процессов 1930-х понимал, что открытый процесс – мощнейший информационный повод. Он хотел устроить суд народов над фашизмом. Главным было то, что суд 4 держав-победительниц признавал представленные документы подлинными, а преступления нацизма – неоспоримыми для всего мира. Это существенно затрудняло отрицание самих злодеяний.

8 августа 1945 года 4 державы подписали в Лондоне устав Международного военного трибунала, и выбор был окончательно сделан: смерть, если она наступит, придет по приговору суда. Однако, прежде чем повесить человека по приговору, его нужно было довести до виселицы живым. За это отвечал американский полковник Бертон Эндрюс, комендант нюрнбергской тюрьмы. Главной угрозой для него были не побеги, а самоубийства. Еще до начала процесса, 25 октября 1945 года, в камере повесился бывший глава Германского трудового фронта Роберт Лей. После этого, как пишет американский психолог Густав Гилберт, ежедневно беседовавший с подсудимыми, охрану увеличили вчетверо. В камерах всю ночь горели лампы, а столы были сделаны так, чтобы не выдержать веса человека.

Обжалованию не подлежит

Трибунал оглашал приговоры 30 сентября и 1 октября 1946 года. Подсудимых пускали в зал по одному. Первым вошел рейхсмаршал Геринг, чья вина, согласно формулировке приговора, «уникальна в своей чудовищности». Военный преступник тут же начал жестикулировать и снимать наушники: как вспоминал Полторак, отказала система синхронного перевода. Техники устранили неисправность, и председательствующий британский судья лорд Джеффри Лоуренс дочитал – смертная казнь через повешение.

Остальное советский юрист описывает как череду коротких кадров. У бывшего министра иностранных дел Риббентропа, который, как следует из приговора, сыграл важную роль в гитлеровском «окончательном решении» еврейского вопроса, ноги становятся будто ватными, он с трудом идет обратно. Начальник штаба верховного главнокомандования вермахта Кейтель, приказавший казнить на Востоке «от 50 до 100 коммунистов за одного немецкого солдата», идет неестественно выпрямившись, как свеча.

У генерал-губернатора оккупированной Польши Ганса Франка, обещавшего сделать «фарш из всех поляков», на лице умоляющее выражение. Он простирает руки, будто пытаясь изменить решение суда.

Двенадцать смертных приговоров, один из них заочно – руководителю партийной канцелярии Мартину Борману. Семеро получили различные сроки заключения, трое были оправданы.

Внизу, в камерах, осужденных ждал Гилберт. Геринг, по словам психолога, мешком опустился на койку и произнес одно слово – «Смерть!».

Начальник штаба оперативного руководства вермахта генерал-полковник Йодль прошел в камеру по-строевому, избегая взгляда психолога, и сказал, что смертную казнь заслужил – но не повешение.

Военных среди осужденных пугала не столько смерть, сколько ее форма. Расстрел – смерть солдата. Повешение – смерть уголовника. И трибунал выбрал для всех веревку.

Единодушия среди судей при этом не было. Советский судья Иона Никитченко заявил особое мнение – он требовал повесить бывшего заместителя Гитлера по партии Рудольфа Гесса и считал ошибкой все 3 оправдательных приговора.

Осужденные подали прошения в Контрольный совет по Германии. Кейтель и Йодль, как профессиональные военные, просили о расстреле. Бывший главнокомандующий флотом Эрих Редер, получивший пожизненное заключение, и вовсе просил о смерти – он считал, что лучше расстрел, чем тюрьма до конца дней.

«Приговоренные к пожизненному заключению никогда не становятся мучениками», – записал Гилберт слова Геринга.

Совет рассмотрел прошения и отклонил все без исключения. Но один из узников уже знал, что на эшафот не поднимется.

Путь до эшафота

Вечером 15 октября во Дворец юстиции прибыли 8 журналистов – по двое от каждой из 4 держав. От Советского Союза, по свидетельству Полторака, у эшафота были корреспондент ТАСС Борис Афанасьев и фронтовой фотокорреспондент Виктор Темин.

В 22 часа часовой заглянул в глазок камеры Геринга: тот лежал на койке с открытыми глазами, руки, как требовало предписание, держал поверх одеяла. Через некоторое время солдат увидел судороги и услышал хрип. Когда в камеру вбежали дежурный офицер и тюремный врач, было уже поздно. Во рту нашли осколки ампулы с цианистым калием.

В камере нашли записки. В письме коменданту Геринг почти насмешливо объяснял, что держал яд при себе с самого начала плена. Вины обыскивавших, великодушно добавлял рейхсмаршал, в этом нет. В послании же к союзным властям Геринг писал, что не возражал бы против расстрела, но рейхсмаршала Германии вешать нельзя.

В 2005 году 78-летний бывший охранник Герберт Ли Стайверс рассказал, что в 19 лет передал Герингу авторучку, в которой якобы было спрятано лекарство. Залесский считает эту версию наиболее вероятной, но проверить ее уже невозможно.

Изначально приговоренных собирались вести на казнь со свободными руками – теперь их связали веревкой. Палач, американский мастер-сержант Джон Вудс, по наблюдению Полторака, явно сожалел, что лишился возможности повесить Геринга.

Рассказ о десяти повешенных

Казнь проходила в спортивном зале во дворе тюрьмы. Еще за 3 дня до этого американские охранники играли здесь в баскетбол. Теперь в зале стояли 3 деревянных эшафота с 13 ступенями.

Нижнюю часть каждого эшафота закрыли досками с 3 сторон и темной тканью с четвертой. Когда люк открывался, человек исчезал из виду – агонии не видел никто. Фото и киносъемка во время казни были запрещены. Смерть была засвидетельствована, но не показана.

В 0:55 журналисты заняли места в 3-4 метрах от помостов. В 1:11 ввели Риббентропа. По рассказу Темина, его скорее тащили под руки, чем вели. Бывший министр пожелал Германии единства, Востоку и Западу – взаимопонимания, а миру – мира.

Дальше казни, по воспоминаниям очевидцев, шли почти как на конвейере: следующего осужденного вводили, пока предыдущий еще висел в петле за занавесом. Кейтель поднялся на помост с военной выправкой и напомнил о 2 млн немецких солдат, погибших до него.

«Я следую за своими сыновьями», – закончил Кейтель, имея в виду и своего настоящего сына, погибшего на Восточном фронте в начале войны.

Шеф Главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер уверял, что не знал о преступлениях. Главный идеолог партии Альфред Розенберг на вопрос о последнем слове ответил коротким «нет» – единственный из десяти. Франк, принявший в тюрьме католицизм, поблагодарил за хорошее обращение и попросил Бога принять его с милостью. Бывший министр внутренних дел Вильгельм Фрик ограничился фразой о вечной Германии. Почти никто из десяти не упомянул в последнем слове Гитлера. Исключением стал Юлиус Штрейхер, издатель погромного антисемитского еженедельника «Штюрмер». Еще у подножия эшафота он выкрикнул нацистское приветствие, обращенное к фюреру. Поднявшись на эшафот, Штрейхер выкрикнул: «Пурим 1946 года!». Он отсылал к еврейскому празднику Пурим, связанному с библейским рассказом о гибели Амана, замышлявшего уничтожение евреев.

За ним последовали генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы Фриц Заукель, кричавший, что умирает невиновным, и Йодль, коротко попрощавшийся с Германией. Последним, около 2:45, в люк упал Артур Зейсс-Инкварт, бывший рейхскомиссар оккупированных Нидерландов. Он выразил надежду, что эта казнь станет последним актом трагедии Второй мировой войны.

Сразу после в зал внесли носилки. На них лежал Геринг. Одеяло сняли, чтобы свидетели своими глазами убедились: рейхсмаршал мертв. Командование не хотело, чтобы родилась легенда о побеге или спасении. Всего годом раньше мир гадал, действительно ли погиб Гитлер.

«Смотрим – что такое – вешали десять, а лежат все одиннадцать. И Геринг тут», – записал рассказ Темина корреспондент «Правды» Борис Полевой.

Технически казнь прошла не так гладко, как сообщала официальная хроника. Палач Вудс использовал так называемое стандартное падение – короткую веревку одинаковой длины вместо расчета под вес каждого приговоренного. По ряду свидетельств, часть казненных умирали от удушья. Из-под эшафота Штрейхера еще некоторое время доносились стоны, так что Вудсу даже пришлось зайти внутрь. По мнению американского репортера Джозефа Кингсбери-Смита, Вудс добил низкорослого Штрейхера, добавив свой вес на веревку. У некоторых казненных на фотографиях разбиты лица – Вудс неверно рассчитал размеры люка и при падении как минимум Фрик и Кейтель ударились лицом о его край.

Константин Залесский называет Вудса самозванцем: тот сам вызвался в палачи, заявив, что долгие годы работал в тюрьмах Техаса и Оклахомы.

«Он никогда не работал палачом, у него не было никакого опыта», – говорит историк. По его оценке, из 34 казней американских военнослужащих, которые провел Вудс, 11 прошли неудачно.

После фотографирования сжечь

После казни тела осмотрели и сфотографировали. Публиковать ли снимки, решали уже после казни. Американцы были за, британцы – против, их представитель отказался передавать фотографии своей прессе. Советские газеты сообщили о казни без снимков.

Затем тела, веревку и одежду обернули в матрасы, поместили в гробы и отправили в Мюнхен. Их кремировали на Восточном кладбище. В 1933–1945 годах в том же крематории сжигали тела тысяч жертв режима: казненных в мюнхенской тюрьме Штадельхайм, узников концлагерей, жертв нацистской программы умерщвления больных.

По словам Залесского, на всех этапах до самой кремации присутствовали представители 4 держав. Они фиксировали, что сжигают именно тела казненных.

Есть человек – есть проблема

В июле 1947 года семерых осужденных перевезли в берлинскую тюрьму Шпандау. Заключенных освобождали постепенно. Альберт Шпеер и бывший глава гитлерюгенда Бальдур фон Ширах отбыли по 20 лет и вышли в 1966 году. После этого Гесс больше 20 лет оставался единственным заключенным огромной тюрьмы.

Гесс умер 17 августа 1987 года в возрасте 93 лет. Согласно официальному заключению, он покончил с собой. Вскоре тюрьму снесли, а обломки измельчили и закопали, чтобы не оставить никаких артефактов. Мартин Борман, осужденный заочно, как выяснилось, погиб еще 2 мая 1945 года при попытке выбраться из окруженной столицы Третьего рейха. В 1972 в Берлине были обнаружены останки, предположительно, принадлежавшие нацистскому руководителю. В 1998 году их подлинность подтвердили генетической экспертизой. В августе 1999 года прах Бормана рассеяли над Балтийским морем. Из 12 человек, которых Нюрнбергский трибунал приговорил к смерти, могилы нет ни у кого.

В случае с Йодлем произошел казус. Его жена поставила в Баварии кенотаф в виде креста с его именем в 1953 году. Он стоит там до сих пор и вызывает споры местных жителей и потомков военачальника.

Опасения подтвердились в другом случае. Гесса похоронили в семейной могиле в баварском Вунзиделе, и она на годы стала местом сборищ неонацистов. В июле 2011 года захоронение ликвидировали, останки эксгумировали и кремировали, а прах развеяли над морем.

Союзники так тщательно боролись с посмертной памятью о повешенных, что самый опасный миф родился там, где его не ждали, – среди выживших. Его автором стал бывший рейхсминистр вооружений и военного производства Шпеер.

Готовность принять хотя бы общую ответственность выделяла его на фоне остальных подсудимых и, по всей видимости, спасла ему жизнь. Заукель, отвечавший за угон миллионов людей на принудительные работы, отправился на виселицу, а министр вооружений, чья промышленность эту рабочую силу потребляла, – в тюрьму.

В Шпандау бывший министр тайком писал заметки, из которых потом выросли 2 книги-бестселлера. В них он создавал образ аполитичного технократа, который слишком поздно понял, кому служит, и ничего не знал о массовом уничтожении людей.

Позднейшие исследования показали, что министр знал и делал куда больше, чем признавал: его строительное ведомство, например, уже с конца 1930-х годов занималось выселением берлинских евреев из квартир. Но комфортный миф успел прожить несколько десятилетий.

Казнь без катарсиса

Замысел союзников удался – ни один из казненных не получил мифа о благородной солдатской смерти. Попытка Штрейхера превратить эшафот в трибуну не удалась. Самоубийство Геринга тоже не стало подвигом.

Однако, по мнению Залесского, итогами процесса Сталин был недоволен, хотя сам он этого никогда не высказывал. Вывод историк делает из того, что за Нюрнберг никто из советской делегации не получил наград – ни Роман Руденко, ни Никитченко, ни Андрей Вышинский. Они работали целый год и просто вернулись на прежние должности.

Отношение немцев к произошедшему оставалось неясным. Местный юрист, на которого ссылается Гилберт, считал, что немцы говорили о казни то, что от них хотел услышать собеседник. Из этого психолог заключил – 12 лет нацистского правления разрушили нравственный стержень немецкого народа.