Три вопроса важным писателям современной России#1

Екатерина Зигзаг
Спецпроект от Readovka.news

Облик современного человека формирует литература. Сегодня полки книжных магазинов еле выдерживают под напором массового чтива, но есть среди груды посредственных тиражей и стоящие шедевры актуальных нашему времени авторов. Важно, чтобы именно эти книги попадали в руки наших современников, важно, сформировать хороший читательский вкус.

Мы задались животрепещущими вопросами. Кто они, люди, которых читает вся страна; писатели, формирующие облик современной России? Кого читают они и что стоит почитать нам? Ответить на них поможет специальный проект, в рамках которого будут опубликованы 12 эссе, подготовленных Ричардом Семашковым — публицистом (Russia Today, Life, Ren-tv, Свободная пресса, Известия) и (неожиданно!) рэпером.

Приготовьтесь к разговору о литературе с людьми, которые живут ей и делают её прямо сейчас. Мы будем задавать им всего 3 вопроса из мира филологии. Всего 3 вопроса — всего 3 ответа, но, дав их, человек предстанет перед нами, как на ладони, а список для чтения пополнится парой-тройкой классических и современных книг.

Первый, кого мы пригласили на откровенный разговор о самом важном — Алексей Колобродов — российский журналист, телеведущий, литературный критик, прозаик. Лауреат премии Артема Боровика (2009 г.), премии газеты «Литературная Россия» (2013 г.).

Три книги, которые искал

Тема, предлагаемая для обсуждения, затягивает не на одну бутылку, но на полноценное полифоническое застолье — возможно, и многосерийное. Поскольку даже первый вопрос, стремительно приводит инверсию «книги, которые нашли меня», и она представляется не менее увлекательной. А при современном разнообразии и оперативности издательского бизнеса, куда более актуальным выглядит объемный раздел «книги, которых я ждал» (и дождался, или не дождался, и написал их сам, а разочаровавшись в собственных возможностях, продолжаю ждать)...

Но бодливой корове Бог не дал рогов. То есть возможности формулировать техзадания. Поэтому смиряюсь с предложенным форматом.

  1. Федор Достоевский. «Бесы».

Федора Михайловича я начал читать не поздно, но и не рано — вовремя. Лет в 14-15, под влиянием старших товарищей по секции единоборств (ими могли быть и ребята старше на год-два, и мужики под сороковник, с армейско-спецназовским опытом; неудивительно, что в свободное от отработки бросков и ударов время секция становилась интеллектуальным клубом, где деятельно переживались музыкальные новинки и литературные сюжеты — и да, было в этом многое от достоевской полифонии). В том возрасте я ограничился «Преступлением и наказанием», крепко устал от «Идиота», буквально проглотил «Бедных людей» и «Село Степанчиково», меня восхитившее (через тридцать лет с хвостиком пребываю в том же восхищении). Споткнулся на «Братьях Карамазовых» (наверстал потом в армии, вкупе со всем остальным, включая «Дневник писателя«). Важное исключение — «Бесы». Читательская мифология от старших товарищей придавала роману немыслимый масштаб и функционал; родители что-то слышали о запрете «Бесов» Советской властью. Продавцы книжных и библиотекари, едва я заговаривал на эту, чрезвычайно меня взволновавшую тему, почему-то переходили на шепот и невнятицу. Одна старушка, ветеран войны, показала «из рук» дореволюционное издание с ятями, о том, чтобы взять почитать, при эдаком антураже не возникало и речи... Словом, тотем и табу. Как выражался один известный ученик Федора Михайловича.

В перестройку и гласность книжные страсти закипели иные, чтение стало напоминать фаст-фуд после вынужденной диеты (хотя, оговорюсь, читательские проблемы в позднем СССР привычно и нелепо преувеличиваются). «Бесы» отодвинулись, да как-то и продолжили ускользать. А потом случилась армия, из которой я вернулся, пространством и Достоевским полный, и угодил в совершенно иные читательские условия.

Чуть ли не в первую дембельскую неделю я нашел «Бесов» в знакомом с детства книжном магазине, который на глазах терял былую чопорность и масштабы. Издание было очень в духе времени — веселого и дурного (лето 1990 года) и его технологий — почему-то располовиненное на два тома, такие неряшливые тетради с пустым корешком и грязно-серой мягкой обложкой, цифры «1» и «2» в объемах много превышали название, не говоря об имени автора. Цены не вспомню, да и не занимала она меня тогда. Самое, впрочем, интересное, что не помню и тогдашнего впечатления «от прочитанного».

Однако с тех пор я был владельцем полутора, наверное, десятков изданий «Бесов», поскольку каждую свою библиотеку (впоследствии оставленную в родительских и съемных квартирах, раздаренную и пр.) начинал формировать именно с них. Дарил друзьям и женам. Перечитываю же «Бесов» примерно раз в год. Иногда чаще.

  1. Виктор Топоров. «Гражданский арест».

Виктора Леонидовича я, возможно, несколько самонадеянно, считаю своим литературным учителем, но сейчас не об этом. Подзаголовок одной из его книг — «Записки скандалиста» — вовсе не бахвальство и пиар. Однако «скандальность» Топорова была особого, оздоравливающего свойства — продукт социально-политического контекста и общественных и культурных нравов. Топоров беспощадно раздевал вещи и явления, обнажая под гламурной мишурой грязноватое исподнее, возвращал к понятиям нормы и здравого смысла, но в те вымороченные времена (девяностые — начало нулевых) тотального обмана, бессмысленных и беспощадных понтов это казалось провокацией и троллингом.

Самой скандальной из его многочисленных ипостасей (поэтический перевод, литературная критика, издательская деятельность, премия «Национальный бестселлер», отцом-основателем которой он был и остается) оказалась политическая публицистика. И самой до определенного времени — закрытой, что ли, для широкого читателя почти утерянной. Дело в том, что значительная часть данного корпуса публиковалась в досетевые времена (снова девяностые — начало нулевых), к тому же в периодике явно не мейнстримовой, которая в провинцию попадала с трудом и фрагментарно. В свое время я, уже основательно подсевший на Топорова, разыскивал его политические боевики и памфлеты по библиотечным подшивкам, но, разумеется, далеко не в полном объеме. Оказалось, не один я — переиздать сборник статей на околополитические темы планировал и сам Виктор Леонидович, а после его ухода в 2013 году, питерские энтузиасты-«топоровцы» (во главе с официальным учеником Виктора Леонидовича — Вадимом Левенталем) оказались в этих делах куда более результативны, оперативно издав в «Либмус-прессе» книжку «Гражданский арест» с важным подзаголовком «Статьи, не попавшие в сеть». Забавно, что сегодня она в сети легко и полностью находится.

  1. «КонтрКультУр'а: опыт креативного саморазрушения».

История знаменитого андеграундного журнала в дайджесте и комментариях имеет интригующий подзаголовок «документальный роман». Люди моего поколения, рокеры, поэты, художники, просто интеллектуалы в многом сформированы этим выдающимся явлением конца 80-х — начала 90-х, а его идеолог и гуру Сергей Гурьев основательно на меня стилистически повлиял. Сразу по выходу искал и нашел я ее в «Фаланстере» — цена была солидной, но адекватной — приобретал я не только кусок собственной молодости и опыта, но и активно работающую лабораторию смыслов.

Три литературных героя, актуальных сегодня

«Актуальные сегодня» — смысловая ловушка. Поскольку литература — дело долгое, практически вечное, и совместить ее вертикаль с горизонталью повседневности нужен не просто литературный талант, но снайперская его крепость. «Герой нашего времени» — из редких удач. У Эдуарда Лимонова есть небольшой и не очень популярный роман «Смерть современных героев» — и его название уместно полагать общей литературной метафорой. Сколько за последние два десятилетия было немало разноуспешных попыток заменить в русской литературе человеческий тип и национальный образ статусом и профессией (бандит, олигарх, офисный клерк, пиарщик, содержанка с запросами и пр.), а все в итоге вновь вернулось на круги своя.

Поэтому:

1.

Бунтарь, лидер мятежа, потрясатель государственных основ, ересиарх, расколоучитель. Протопоп Аваккум, собственно, создавший русский литературный язык и методологию писательского влияния. Не случайно путь в литературе таких персонажей, как Степан Разин и Емельян Пугачев оказался столь долог — от фольклора до современных романов и нон-фикшн, и конца тут не предвидеться. Речь уже можно вести не о триаде, но квадриге — добавляется Нестор Махно (недавно вышедший, очень интересный и яркий, роман Игоря Малышева «Номах», развивающий наработки Есенина, Бабеля, Багрицкого и Шолохова, но, к сожалению, этим и ограничившийся).

Я когда-то даже классифицировал русских классиков по «разинскому» и «пугачевскому» корню. Дело даже не в произведениях, посвященным лидерам мятежей, не в следовании биографическим канонам (так, я не включаю в свои списки авторов исторических романов, крупных писателей Степана Злобина и Вячеслава Шишкова соответственно), а в творческой инъекции, импульсе, подчас трудноуловимом. Но смело отношу к одной из команд Алексея Иванова, сделавшего подробную нон-фикшн «Вилы» о пугачевщине, равно как определяю к Емельяну будетлянина Велимира Хлебникова, даром, что родом он из разинской Астрахани, однако «пугачевский тулупчик» Хлебникова мне кажется сильно важнее.

Кажется, разинская сборная должна быть круче количественно и качественно — фольклорный Стенька, пират, дипломат и военачальник — фигура, куда более чисто отмытая в исторических реках и подводных водах народного подсознания. «Ах, шельма клейменая, — ишь ты! Царским именем прикрылся и мутит... Сколько людей погубил, пес!.. Стенька? — это, брат, другое дело. А Пугач — гнида и больше ничего. Важное кушанье!» (Горький, «Коновалов»).

Но не всё столь однозначно.

Итак, ватага имени С. Т. Разина: Михаил Лермонтов (стихотворение «Атаман»), Николай Лесков, тот же Горький, Александр Блок, Василий Каменский, Марина Цветаева, Максимилиан Волошин, Василий Шукшин (Господь управил Василию Макаровичу раннюю и странную смерть практически на родине его главного героя), Захар Прилепин.

Литературный спецназ Е. И. Пугачева: Гаврила Державин (военно-биографическое противостояние, которое, возможно, включило в Державине — поэта), Денис Давыдов (в уместности аналогии убедила меня книга «Взвод» вышеупомянутого Прилепина), Александр Пушкин (автор, тем не менее, «Песни о Стеньке Разине«), Велимир Хлебников, Сергей Есенин, Мамин-Сибиряк, Алексей Иванов, как и было сказано.

А два бородатых титана? Прямых указаний нет, косвенные в дефиците, но почему-то мне кажется, что Лев Толстой — разинского корня, Достоевский — пугачевского...

Двойной эффект: и бунтари, трудами писателей такого уровня, останутся в русской вечности, но и писатели бунтарской темы сразу претендуют на солидный авторитет в литературном цеху.

2.

Революционер. Полтора века актуален Рахметов, чуть менее века — его модернизированный вариант Павел Корчагин, чья аскеза и горение дошли предела — и рахметовская постель с гвоздями сделалась инвалидной коляской. Традиция получила неожиданное развитие у замечательного современного прозаика Андрея Рубанова. Его истязающие себя ради служения химерам успеха и бизнеса банкиры и спортсмены, бизнесмены и продвинутые гангстеры, достигающие многого и обязательно ломающиеся, есть те же самые корчагины и рахметовы, часто с наганом в руке, вот только без главной идеи в башке.

С другой стороны, Эдуард Лимонов и Захар Прилепин отвергли матрицу Чернышевского-Островского, показав, что революционер вовсе не обязан лишать себя радостей здешней жизни. И постель, полная не гвоздей, а красивых девок, делает работу Революции еще эффективнее.

3.

Русские женские типажи. Здесь особенно преуспел Алексей Иванов. Вообще, дамы у него получаются интереснее и тоньше, что было заметно уже в «Ненастье» (странноватый и пронзительный образ Танюши, жены Германа Неволина, эдакая вечная женственность, прямиком из символизма; вообще в брутальном романе про афганцев, как ни странно, масса мотивов Серебряного века). В «Тоболе» Иванов решает противоположную задачу — показать женщин, которые уже больше мужчин; мужественнее, чем самые крепкие, при власти, деле и вооружении, мужички. Своеобразный женский боевой интернационал: героическая остячка Айкони, эдакая таежная принцесса. Уставшая шведская валькирия, солдатская вдова, жена и любовница Брунгильда. Раскольничья воительница каторжанка Алена-Епифания...

Три современных классика

Вопрос меня поначалу смутил, и набиралось полдюжины претендентов, и по каждому я мог убедительно обосновать принадлежность. Но исходя из вышесказанного, тройка как раз идеально сложилась.

  1. Эдуард Лимонов.
  2. Захар Прилепин.
  3. Алексей Иванов.

Аргументация — выше, и так получилось, что с соблюдением параметров гамбургского счета.

Под Железногорском дачники лицом к лицу встретились с медведем

Екатерина Зигзаг

Косолапый удирал от дворняжки.
Вчера, 23 сентября в Красноярском крае под Железногорском дачники лицом к лицу встретились с медведем.Неожиданное столкновение с мохнатым хищником записал видеорегистратор. Первым его еще издалека заметил водитель:«Настоящий медведь, вон бежит, смотри».Увиденное заставило мужчину побеспокоиться за судьбу знакомой, и он попросил пассажирку позвонить Женьке, чтоб она быстрее зашла в дом и избежала встречи с косолапым.Жен

...

Музей без расписания, афиш, билетов и людей

Евген Гаврилов

Чем живет мертвая смоленская деревня Новая Мацилевка.
Навигатор услужливо подмигивая не желающей прогружаться картой, намекает — ребята, это путь в никуда! Одумайтесь, пока не поздно, дорога кончилась пару километров назад! Но даже при всем желании развернуться на едва угадывающейся тропке между двух рядов деревьев не выйдет, а сдавать задним ходом — не спортивно, ведь мы почти прибыли.

...


наверх