Три вопроса важным писателям современной России#10

Ричард Семашков
Спецпроект от Readovka.news

Чтобы не быть банальным и предсказуемым в самом интересном литературном спецпроекте за последние несколько лет, в юбилейном десятом выпуске нашим гостем стал больше журналист, нежели писатель, — Олег Кашин. Он, помимо сборников, в которых собирались его колонки и очерки, написал несколько публицистических книг, а также фантастический роман и повесть. Вот и на вопросы он ответил нестандартно...

Три книги, которые искал

  1. Роман Гуль «Я унес Россию»

Не очень высоко ценю прозу Гуля, но при этом считаю его такой прямо великой литературной фигурой и как редактора, и как критика, и как мемуариста, то есть русский двадцатый век без него невозможен; люди, на которых все держится, редко бывают разговорчивы, а Гуль, кажется, наоборот, подробно записал все, что знал (и чего не знал тоже — его очерки о красных маршалах, например, читаются скорее как пародия, хотя тоже интересно понимать, каким чудо-богатырем в глазах проигравших выглядел тот же Ворошилов), и его итоговый трехтомник заслуживает обязательного прочтения, но это трудно, потому что за тридцать лет издавался он, кажется, всего два раза, то есть было первое издание, американское 1986 года, и второе, московское начала нулевых. Американского я, к сожалению, так и не нашел (зато в процессе поисков купил тоже прекрасную книгу «Одвуконь»), а российское собирал по кусочкам — один том от одного букиниста из одной страны, другой — от другого из другой, третий из третьей, и это даже символично, у Гуля ведь тоже первый том Германия, второй Франция и третий США; это такой самый очевидный маршрут, по нему, сами того не планируя, ехали примерно все, и по факту Гуль оказался самым стойким, единственным дошедшим до финиша, все запротоколировавшим и выключившим за собой свет.

Любимый том — второй, Франция, главное эмигрантское место и главное время, время описано подробнее всего, есть Ходасевич, есть, между прочим, Эренбург, есть Одоевцева, есть Берберова, есть Адамович — Гуль в этом ряду кажется самым скучным, но в этом же его главный плюс, самый честный всегда будет самым скучным, и Гулю я почему-то верю больше всех и в фактах, и в оценках.

  1. Сергей Малашкин «Луна с правой стороны»

Впервые узнал о ней, кажется, из книги Феликса Чуева о Молотове (Молотов до старости дружил с Малашкиным) и потом время от времени сталкивался с упоминаниями то в старой прессе, то в каких-нибудь мемуарах в таком духе, что вот была повесть Малашкина, и это прямо кошмар, разложение и дегенерация. Понятно, что хотелось прочитать, но даже перестроечное издание было только одно — в сборнике «Трудные повести» с «Щепкой» Зазубрина и «Шоколадом» Тарасова-Родионова. И пока я искал этот сборник, мне попалось настоящее издание 1925 года, я взял его с собой за город и прочитал за одну ночь — вероятно, так же ее читали и современники. Повесть скорее разочаровала, описания группового секса очень целомудренные, из наркотиков герои употребляют только несклоняемую «анаша», ну и вообще, самое интересное — не разврат, а идеология. Комсомолец, которого в Полтаве называли маленький Троцкий, дрыгая ногой, рассказывает о свободной любви, ну и как-то уже понятно, что троцкизм обречен. Я вообще не сразу понял, что книга жестко антитроцкистская и, вероятно, именно поэтому прогремевшая.

А я примерно в то же время читал Пильняка «Красное дерево», и секса там как раз гораздо больше, причем какого-то совсем дикого — инженер-вредитель везет на курорт умирающую от чахотки сестру жены и овладевает ею, потому что вредителям лишь бы трахаться, или кулацкая дочка, невинность которой маниакально бережет отец, идет в баню с двумя братьями-краснодеревщиками и выходит оттуда беременная и с сифилисом — вот я это читал, а тут еще Малашкин, и я подумал: вот если бы не мещанские консервативные вкусы Сталина и Жданова, если бы победил хотя бы Бухарин (ну, вдруг) — какой бы была советская литература, сплошной секс, наркотики и рок-н-ролл.

  1. Борис Зайцев, «Путешествие Глеба»

Собственно, я сейчас в процессе поиска и нашел только первые две части; где-то даже продается большое собрание сочинений Зайцева, но оно неприлично дорогое, я не готов. Зайцева у нас издавали мало, он почему-то не пошел, в отличие от остальных больших эмигрантских имен, хотя он сопоставим, наверное, даже с Буниным, но, может быть, если бы и Бунин дошел до советского читателя только в 1989 году, ему бы тоже было не на что рассчитывать. Сейчас Зайцев — это такой нишевый писатель, которого издает и продает в своих лавках Сретенский монастырь, то есть только тексты про монастыри и святых, а он же на самом деле очень интересный импрессионистский прозаик, сцену с ванной, которую на саночках тащит через лес героиня повести «Анна», вообще можно было экранизировать в шестидесятые и получать «Золотую пальмовую ветвь». Сейчас мне Зайцев кажется идеальным автором для школьной программы, я прямо очень хорошо представляю себе, как выглядело бы мое сочинение по «Голубой звезде» и «Странному путешествию», а «Путешествие Глеба» — это что-то, наверное, более тяжеловесное и спорное, но я хочу его прочитать, чтобы потом всем рассказывать, что как жаль, что мы в тинейджерские годы этого не читали.

Три героя, актуальных сегодня

(Я человек примитивный и узкоспециализированный, но меня и самого немного смущает, что все герои относятся примерно к одному и тому же времени, хотя наверняка это о чем-то говорит — удобнее всего было бы сказать, что о нашей эпохе, но я осторожно скажу, что скорее обо мне и о моих особенностях восприятия).

  1. Спиридон «В круге первом»

Самое, мне кажется, точное попадание в «народ» во всей, включая 19-й век, нашей литературе, парадоксально переосмысленный Смердяков, который в условиях сталинизма объективно оказывается положительным героем, кажущаяся мне очевидной цитата из Эренбурга («Волкодав прав, людоед нет» — не существует такой пословицы, это Эренбург в «Красной звезде», которую на фронте читал Солженицын), который, в свою очередь, для меня главный писатель войны, ее сформулировавший и придумавший в том виде, в котором мы ее до сих пор чувствуем. Здесь же — трагедия второй эмиграции, холодная война с точки зрения рядового русского и вообще все, что нужно для такого героя, о котором будешь думать, даже если не хочешь.

  1. Глебов и Шулепников «Дом на набережной»

Неуверенно предположу, что это две версии одного и того же героя, то есть мне кажется бесспорным, что Трифонов рисовал обоих с себя, но насколько это объединяет их в одну фигуру — вот моя гипотеза, что да, это один и тот же человек. Иллюзорность успеха в обществе, в котором человек не принадлежит самому себе, зазор между компромиссом и подлостью — существует ли он, и если да, то где его границы, то есть тут всякие морально-этические штуки, которые имели значение и в то время, когда вышла повесть, и сейчас. Примеряю на себя, конечно, готовых ответов не имею, но и не надо, наверное. Ну и здесь же скажу, что последняя строчка из романа Трифонова с примерно тем же сюжетом давно остается моей любимой — «Москва окружала нас, как лес. Мы пересекли его. Все остальное не имеет значения».

  1. Зыбин «Хранитель древностей» и «Факультет ненужных вещей»

Вроде ничего особенного, но тоже какой-то удивительный герой, вообще перпендикулярный всей отечественной «гуманистической традиции» — может быть, дело в том, что это редкий для нас образец колониального сюжета — русские в национальных республиках люди особые, и их русскость там, даже если они сами по себе ничем не интересны, приобретает самые обостренные формы, ну а в сочетании с тридцать седьмым годом все вообще усиливается в миллион раз. Человек остается собой, несмотря на Казахстан и на тридцать седьмой год, но потом ломается, и ему, наверное, надо сочувствовать или осуждать, а вместо этого почему-то понимаешь его и сам садишься с ним выпивать на лавочке около республиканского НКВД. Художник, который рисовал собутыльников в финале «Факультета» — это знаменитый в старой Алма-Ате Калмыков, у него была странная популярность в Калининграде в моем детстве, когда к нам понаехали в заметном количестве русские из Казахстана и принесли в том числе свою культуру. За неимением других чужаков по тем временам «казахи» были для многих у нас, и для меня тоже, главным объектом бытовой ксенофобии, и уже когда я ею переболел, я полюбил и Калмыкова, и Домбровского, которого вообще считаю, может быть, самым (ну, одним из) недооцененным русским писателем. Если бы я отвечал в Москве за монументальную пропаганду, я бы, раз уж там казахский уголок, поставил памятник Домбровскому напротив Абая на Чистых прудах — чтобы маленький оборванный колонизатор смотрел снизу вверх на толстого и важного деятеля туземной культуры.

Три современных классика

  1. Лимонов

Первым точно назову его; помимо прочего, единственный автор, способный даже одним твитом вызвать у меня какой-то детский восторг — господи, как же он так умеет-то. Ну и дальше совсем очевидное объяснение по поводу сочетания текстов, биографии и образа вообще, такой иммерсивный писатель, если говорить модными когда-то словами.

  1. Сорокин

То, что двадцать лет назад выглядело хулиганством, теперь однозначно воспринимается как такая вполне академическая деятельность, позволившая нам и персонально мне лучше понять тот язык, в котором мы живем, и ту жизнь, которая из него состоит. К позднейшему Сорокину отношусь чуть сложнее, но тоже с уважением, гораздо более заслуженным, чем в случае с Пелевиным — их же надо как-то противопоставлять, вот и я на вопрос «Пелевин или Сорокин?» отвечаю не задумываясь.

  1. Емелин

Назову в этой тройке и одного поэта. То, что у нас называется современной поэзией, выглядит совсем иначе, но и на бессмертие, мне кажется, рассчитывать не сможет, Емелин же — сознательно актуальный, сознательно пародийный, сознательно несерьезный, — как раз на бессмертие имеет больше шансов, чем любой другой из ныне живущих поэтов, а если вы меня спросите, почему, то я скажу, что я больше всего именно его знаю наизусть и больше всего знаю людей, с которыми я могу разговаривать цитатами из Емелина. Аргумент очень неубедительный, понимаю, поэтому лучше просто поверьте.

Писатели-журналисты

Тут без тройки, а лучше так полюсами. Эталонным человеком в этом смысле, сколько себя помню, считается Довлатов, и хотя с его культом уже лет тридцать как можно только смириться, я все равно против — ну, переоценен он слишком и несоразмерен тому почитанию, которое есть (но если бы я составлял какую-нибудь антологию про советскую жизнь, я бы включил туда «Зону»). Лучшим опытом журналистской прозы мне, в свою очередь, кажется «Каменный мост» Терехова — когда человек по какой-то причине проваливается в тот материал, который он изучает по работе, он ведет себя по-разному, справляются немногие, а Терехов не просто справился, но написал чуть ли не лучший русский роман нулевых (правда, я его не перечитывал с 2009 года и наверняка идеализирую, но помню то свое впечатление и очень им дорожу; «Немцы» мне понравились меньше, но они тоже хорошие).

Оставлен вечно на парковке после Геринга и Рокоссовского

Евген Гаврилов

Столичный музей ретро-автомобилей — первый в своем роде.
Чем хороши мегаполисы? Попробуй отъедь (или отойди в особо камерных случаях) на пару километров от центра провинциальной столицы региона и максимум интересного, что увидишь, так это гипермаркеты, да бесконечные ряды высоток-муравейников, навевающие тоску. В случае с Москвой же и подобными агломерациями, чем дальше «в лес», тем выше шансы найти что-то любопытное. Более щадящая цена на землю позволяет ютиться в окрестностях МКАДа всевозможным частным музеям, паркам развлечений коммерческого ти

...

«Взрывное устройство решили отсоединить уже перед самым полетом»

Евген Гаврилов

Истории о времени первооткрывателей космоса, прямиком из музея Юрия Гагарина.
За окном конец ноября — довольно застойное время для всякого рода движений — мало кто отправляется в путешествия, погода располагает лишь к посиделкам в пледах с горячим кофе, а значит, самое время для нашВторая часть небольшого путешествия по городу имени первого космонавта от редакции Readovka. Первая обитает вот по этой ссылочке. В отличие от мемориального музея Юрия Алексеевича, музей Первого полета бо

...
Подписаться
Новости партнеров


наверх