Неизбежная энергия

Оксана Нежданова
Рефлексия московского протеста в современном искусстве. Разговор с художником Егором Федоричевым

2020 год начался крайне динамично в вопросах внутренней политики, и всем уже не до московских летних событий, которые повлекли за собой серию громких судов с политическим подтекстом. Однако события прошлого лета выявили удивительные энергии внутри нашего подрастающего гражданского общества. В том числе и творческие. О том, как летние протесты проявились в искусстве, мы порассуждали с молодым художником Егором Федоричевым.

Егор приехал в Москву из Омска. Пока живет на два города. Учился в МХАТ, ГИТИСе, ИПСИ и Школе Родченко. У него было уже несколько персональных выставок, в том числе и на «Винзаводе». В 2018 был номинирован на государственную премию «Инновация».

— Привет, Егор, спасибо, что нашел время пообщаться. Вопросы уже видел?

— Один вопрос видел.

— Один вопрос только? И этого стало достаточно? Меня пугали, что ты избирателен в общении со СМИ.

— Я зашел на сайт, он был крайне смешной.

— Наш сайт?

— Я совершенно не понял формат, поэтому согласился. [Открывает нашу ленту на смартфоне] Вот, например: «Родственники из Азербайджана похитили и подвергли пыткам лесбиянку», «Очень плохая училка из Ульяновска попалась на покупке нижнего белья», «Бобер оросил зрителей цирка золотым дождем». И это все идет подряд!.. Я подумал, что это может быть интересно.

— [Смеюсь в голос!..] «И это наша жизнь», слоган у нас такой. Хотя у нас бывали случаи, когда из-за наших заголовков какие-то интервью срывались в последний момент. Ну ладно, давай начнем, наверное, перейдем к тебе.

— Давай.

— Ты человек-универсал. Помимо живописи, у тебя есть опыт и в мультимедиа, и в сценографии. Ты даже писал пьесы и музыку. Как в тебе все умещается?

— Я не понимаю, почему человек хочет всегда себя загнать в какую-то категорию. У меня все просто. Есть такое парное понятие в философии «живое — мертвое». Мне хочется быть живым. Если ты транслируешь чужие мысли, чужие идеи, то ты мертвый. Быть живым — это быть собой. Если я чувствую, что надо что-то сделать именно так, то надо делать и не оглядываться на опыт, образование и мнение людей. Просто получаешь импульс и делаешь.

— Я заметила, что музыка много занимает места в твоей жизни и живописи? Как мне кажется, это похоже на панк. Для тебя это стиль жизни, образ мышления или конкретный этап творчества здесь и сейчас?

— Сейчас уже сложно сказать, что такое панк. Он зародился в 70-х и был абсолютно другой. Потом в 80-х и в 90-х он тоже менялся. Сейчас уже все перемешано. Тут важно другое. Мне всегда нравилась и нравится самобытность. Когда люди что-то делают подручными средствами, изобретают, когда их не признают или они сами не рвутся к признанию. Они просто искренне делают.

— В этом есть определенное противостояние.

— Ну не противостояние, наверное. Как вокалист Sex Pistols говорил: «Я не умел петь, гитарист не умел играть, но нам было что сказать». Собственно, вот так и рождается новое. Когда есть что сказать, лучше говорить. А музыка?.. Музыка, я считаю, что-то самое близкое к Богу.

— Музыка?

— Конечно, музыка.

— А не Слово?

— Нет. Слово — это самая главная ошибка человечества. Все проблемы из-за него. Одни и те же понятия люди называют или разными словами или одним словом называют разные понятия.

— Ну Вавилон никто не отменял...

— Вот... А музыка она не привязана к смыслам. Это единственное нематериальное искусство.

— Если мы продолжаем тему музыки. В 80-е андеграундная культура, особенно музыкальная, противопоставляла себя системе и не скрывала протест. На то были очевидные причины внутри общества. В наше время как политика и общественные процессы влияют на культуру? Как этот застой, в котором мы пребываем последнее десятилетие, выражается в культуре?

— Все зарождается всегда в подземелье. Субкультура диктует культуру. В андеграундных клубах, в провинции особенно, можно свободно говорить. Большинство интересных ребят — музыкантов, поэтов — как и в 80-е выходят из подземелья. Во все времена так было. Тот же Маяковский начинал в кабаках.

— Сам Иисус Христос тоже из-под земли, в катакомбе начинал. Так все-таки, есть ли сегодня протест? Или выражение остросоциальных и политических тем проходит лайтово, по-хипстерски лениво и вальяжно?

— Мне кажется наша культурная среда еще не совсем сформирована. До конца 80-х информация была закрыта. На догадках и ограничениях и родилось давление, которое выбросило эту энергию. В начале 90-х вся информация уже стала доступна. И если на том же западе развитие происходило постепенно, адекватно и логично, то у нас сначала полный запрет, а потом информационный взрыв.

— И переработать мы это не смогли похоже...

— Да-да, ведь логично, что мы должны были в тот момент дать какие-то новые смыслы, основанные на резком свободном доступе ко всему, что ранее было закрыто для нас.

— Может мы просто растерялись?

— Растерялись, да. Не смогли переварить искусство, музыку, кино и литературу. В 90-х было как-то очень поверхностно все. Например, музыкант брал синтезатор, быстро записывал альбом, но даже не попробовал разобраться и использовать весь потенциал, который мог бы дать этот инструмент. Так про все можно сказать, про любое искусство. Получилось, что где-то в середине 90-х мы как будто только родились.

— То есть сейчас мы как подростки?

— Сейчас мы подростки, да. Хотя лет 7 назад молодёжь (их называли модным словом хипстеры) были очень спокойные — такие творческие, любят попить кофе... Но сейчас уже ситуация, конечно, другая, особенно в провинции. Я вот не могу нарадоваться — ходишь по улице, а молодежь с татуировками на лицах, все дерзкие какие-то, сами устраивают себе концерты, организуют выставки, ничего ни у кого не просят.

— А эту творческую самостоятельную молодежь как-то интересуют общественные проблемы? Они как-то выражают гражданскую позицию? Или они сами по себе, на своей волне, отстранены от политики и общества?

— Я не думаю, что можно так говорить за целое поколение. Например, в одной моей работе, я использовал фотографию зрителей с концерта. Так вот, я знаю некоторых ребят с этой фотографии. Кто-то полные болваны, а кто-то, наоборот. Там есть, например, человек, он фельдшер, интересуется политикой, пишет свои стихи, музыку, активный очень дерзкий участник концертов...

— ...с гражданской позицией.

—...с гражданской позицией. Недавно я его встретил и спросил: «Как дела?». Он говорит: «Как и раньше — в свободное от музыки время спасаю людей». Так что все влиять на общество и политику не будут, но есть какие-то единицы, от которых что-то может зависеть. Как и всегда было.

—А как у нас с цензурой в искусстве? Самые крупные музеи финансируются государством, большие галереи могут иметь определенных выгодоприобретателей. Могут ли они как-то ограничивать твое искусство?

—Во-первых, я ничего и ни у кого не прошу. Я выставлялся в крупных музеях. Например, в МАММ есть мои работы в коллекции. Хотя я уверен, что самые классные проекты делаются «на коленке» и с нулевым бюджетом.

—Ты на себе ощущал когда-нибудь давление?

—У меня был смешной случай. Я работал художником в театре в Барнауле. После одного детского спектакля меня, директора и режиссера вызвали в прокуратуру. Нас обвиняли в пропаганде сатанизма. Одна женщина пришла на спектакль с трехлетней дочкой (хотя спектакль был 6+). Вроде бы она была директором местного «Газпрома» или что-то в этом роде. Она посчитала спектакль страшным и обратилась в прокуратуру.

— А что ты там такого нарисовал?

— Не было там ничего. Через пару дней пришли люди из прокуратуры со своими детьми посмотреть спектакль, оценить. Ну смеялись. Это было лет 7-8 назад.

— Да уж, российская действительность. Прямо история под наш формат. Еще хотела спросить про финансирование художников. Художники, которые в своем искусстве транслируют политический контекст, могут получить бюджетные гранты?

— На самом деле ситуация обстоит так, что любое искусство почти всегда за свой счет. Это старый закон — надо что-то вкладывать, а только потом ты что-то получаешь. Очень много ребят говорят, что не могут ничего делать, потому что их не финансируют. Но у нас немного не те условия. Никто не будет раздавать деньги на проекты. Если не хватает средств на какую-то технику, то единственный выход — выбрать технику попроще. Мои первые проекты из материалов, которые я собирал на свалках, на стройках. Это не только у нас в стране.

— «Бедное искусство»?

— Конечно, так и есть. Искусство можно из всего сделать и это будет правильно. Неправильно сидеть на месте и ждать пока кто-то что-то тебе даст. Этого никогда не будет.

Егор Федоричев. И пусть северный ветер дует, мы делаем свой неизбежный джаст ду ит. 2019. Холст, брезент, масло, смешанная техника. Галерея JART

— Расскажи пару слов про эту свою выставку «Неизбежный джаст ду ит», которая прошла в JART Gallery . Такое название красивое. Найк. Я знаю, что это из песни, почему эти строки?

— Песня действительно называется Найк, автор Михаил Колесник из Омска. Это же очень русские строчки: «...и пусть северный ветер дует, мы делаем свой неизбежный джаст ду ит». Она как раз про то, о чем мы говорили. Нужно просто делать то, что считаешь нужным, не ждать, не боятся, не сковывать себя.

— ...и не находить компромиссов.

— Да, и не находить компромиссов. Когда ты искренний, то, что ты делаешь, никогда не будет плохим. Я вспомнил эту песню, когда смотрел фотографии и видео с летних митингов в Москве. Любопытно, но вот эти ребята, которые вышли на улицы, они напоминали мне каких-то зверят. Я сравнил бы их с домашними котятами, как ни странно, которые живут дома в комфорте, но у них сохранились дикие, неосознанные привычки, допустим, закапывать свой туалет. Так вот у этих ребят в Москве тоже самое. У них был внутренний порыв, что нужно что-то делать — тот самый неизбежный джаст ду ит — и поэтому они и вышли на улицы.

— Завораживающая энергия от всего этого, мне кажется, там была.

— Вот это слово «энергия» я искал... Когда ты не можешь объяснить, что тобой движет — божественное или животное. Как мне кажется, это и есть человеческая искренность. В момент этого промежуточного состояния, нужно выплёскивать энергию. Я свое искусство делаю только так. Иногда музыка, литература, информация сегодняшнего дня доводит до какого-то такого состояния, когда рождается импульс делать. Поэтому я взял эту строчку и связал живопись с панк-концертами — в подвале андеграундного клуба эта энергия чувствуется особенно.

— Слушай, но вот эти все материалы ты собирал на тех самых московских митингах... Ну не спроста же ты выбрал не просто холст, а баннеры либо военный брезент. Ты закладываешь в это смысл или это дань «бедному искусству»?

— На самом деле тут я использую очень много классического льняного холста. Я его комбинирую — сшиваю с найденным баннером, с тканью, которая используется в военной промышленности. Для меня здесь идет разговор уже про историю. Материал был свидетелем всех событий, о которых мы говорим. Внедряя его в академический холст, я делаю своего рода документ. Это становится документальной, археологической, если хотите, живописью.

— Прямо летопись. Интересно. Ты же участвовал, насколько я знаю, в зарубежных ярмарках. Какое там отношение к нашим художникам и вообще к российскому искусству.

— Я участвовал в ярмарке недалеко от Вероны. У нас там состоялся примерно такой диалог с соседями по стенду:

, ты русский?! Ты хочешь насилия?

-Да нет, почему? Я хочу любви.

-Тогда, наверное, ты хочешь водки?

-Ну водки можно, да.

— Какой кошмар))) И это говорят культурные люди!

— Да, но это были студенты. Там участвовали представители художественных школ. Не помню из какой были страны те ребята, но через полдня, когда мы бок о бок работали, предрассудки все прошли. Нас называли потом просто «крейзи рашн», но это было весело.

— Забавная, конечно, история. Еще одна твоя персональная выставка «Складка на занавеси» показалась мне интересной. Там что-то такое у тебя фантомное и мистическое получилось. Меня очень впечатлил этот символ занавеси в быту: фата, вуаль, балдахин над детской кроваткой... Лично мне какой-то новый смысл это всё открыло. Откуда у тебя появились такие мысли? Твой анархизм мне понятен, а оккультизм откуда, что это было?

— Всегда же интересно задавать вопросы о самом себе, о том, почему мы что-то делаем. Вопрос один влечет за собой другой вопрос.

— ...и так или иначе все вопросы приводят к мистике.

— А мистика — это же что-то безответное, только чувственное. И вопросы там самые интересные. Человек хочет сотворить что-то новое, сделать что-то по-другому. А мистика — это как раз про другое. Тогда, через искусство, человек пытается своими техниками и способами объяснить, создать, рассказать что-то, на что не хватает скудного человеческого языка.

— Того самого Слова... То есть тут у тебя была попытка заглянуть за занавес?

— Заглянуть за занавес, да. Искусство — это же и есть занавес, граница чего-то обычного с необычным, чего-то разрешенного с запретным. Как в театре: то, что до занавеса — это обычный мир зрителя, но за занавесом уже может происходить все, что угодно. То есть существует обычный мир, но за любой занавесью, будь то вуаль, фата или даже шторка в душевой, начинается другой, запретный мир со своими правилами, законами. Это то, куда нельзя.

Живопись точно такой же занавес, потому что холст — это поверхность, за которой другие правила. Правила восприятия визуального — это некий обман, который даёт нам картинку, просто краску на холсте. Однако, с помощью каких-то законов, обманов и правил мы видим изображение. Это и есть та граница, за которую хочется заглянуть. Человек не совсем понимает, где она, поэтому он и создаёт искусство, чтобы обозначить себе черту, за которую нельзя заглядывать.

— Да, мы ведь сами создаем себе рамки, чтобы совсем не растеряться при встрече с тем, что кажется другим и непонятным. Боимся нового.

— Конечно.

— Ну и, наверное, подошли к такому вопросу, классическому. Современное искусство живет по другим законам нежели академическое искусство. Как в современном искусстве определить хорошо это или плохо или это просто попытка соригинальничать?

— Это просто язык, да не распространенный, но, как и любой язык, он содержит набор символов, которые человек считывает, связывает и понимает. Если ты не знаешь французский язык, это же не значит, что язык плохой. Современное искусство для подготовленного зрителя, умеющего считывать какие-то символы и сопоставлять их.

— То есть, для образованного?

— Образованного, да, кончено.

— Другими словами, с точки зрения обывателя, если мы смотрим на Рембрандта, то это просто красиво. Однако, чтобы прочитать абстрактное искусство, нужно иметь бэкграунд.

— У Рембрандта тоже куча смыслов, там не просто красиво. Для человека сегодняшнего эти смыслы уже объяснены и понятны. В современном искусстве все сложнее и, чтобы его понять, нужно давать зрителю какой-то инструментарий. Продолжая сравнение с языком, прочитывать за зрителя ни в коем случае нельзя, но по-хорошему нужно давать ему хотя бы букварь. С другой стороны, никто букварь-то не даст, если человек сам его не попросит.

— Последний вопрос банальный, но все же. Есть ли любовь в твоей живописи?

— Любовь? Смотря, что такое любовь? Это самое важное. Хотел бы тут процитировать Егора Летова. Однажды у него спросили: «А почему у вас нет песен про любовь?». И тогда он ответил: «Вы с ума сошли? Как нет песен про любовь? У меня все песни про любовь! О том, как плохо без любви».

— Ну мы прямо как ещенепознер, завершаем интервью цитатой из Летова. Большое спасибо тебе за разговор.

P.S. Диалог после интервью:

— Егор, а почему так много фиолетового в твоих картинах? Я спрашиваю, потому что, когда мы выбирали оформление для Readovka, дизайнер остановился на фиолетовом. Наш символ — фиолетовая клякса. Я ее понимаю, как чернильную кляксу — у нас много поэтов в редакции, основатель проекта сам поэт в прошлом. Но фиолетовый... это же любимый цвет шизофреников, научно доказано. Меня вот позабавил этот выбор, но учитывая весь уровень безумия нашего стартапа, это было даже логично-органично. Так почему фиолетовый?

— Ну художников почему-то часто считают безумцами. Однако, если вдуматься, то именно художник — тот самый отщепенец и анархист — является самым здоровым и адекватным из всех. Ведь обыватели доверяют государству жизнь и верят государству. Что это, как ни шизофрения? Большинство верит в то, чего нет. Государство — это иллюзия, набор каких-то слов, символов и правил.

— «Общественный договор»...

— Да, а художник верит только в себя, в свои силы. Знаешь, вообще, фиолетовый — это цвет государства, не только российского. И почему так много фиолетового у меня? Здесь у меня ироничная улыбка самобытности, веры в себя разрывает фиолетовую плоскость холста. А значит — разрывает государство.

Использованы материалы следующих авторов:

В Смоленск для соревнований приплыли корабли со всей России

Евген Гаврилов

Их еще можно застать на одном из водоемов.
Санкт-Петербург, Новороссийск, Владивосток, Калининград — города-порты России, где жители привыкли видеть на горизонте величественные громады боевых кораблей. Где даже рестораны и ночные клубы устраивают на палубах бывших фрегатов и корветов. Смоленск — хоть и стоит на реке, но давно уже не судоходен. Даже речной трамвай «Смоляночка» вот уже несколько лет как прекратил свои рейсы вдоль набережной. Но это не помешало 24 сентября на водной глади одного из наших водоемов засверк

...

Я тебе позвоню из суздальской высотки

Евген Гаврилов

Самый звучный музей города-заповедника, которому нет и трех лет.
Представьте, что вы мэр города-музея, в котором что ни дом, то памятник культуры или архитектуры. Насколько сложно вам будет привносить что-то новое на подконтрольную территорию? Речь сегодня пойдет как раз про одну такую новинку, уникальную в своем роде.

...
Подписаться
Новости партнеров


наверх