Евгений Норин: как Россия и Европа познакомились

Современные отношения России и Европы – хуже не придумаешь. Дальше только прямая война, все остальное мы уже попробовали. Понятно, что прямо сейчас главный болезненный вопрос – Украина. Но отношения между Москвой и западным миром были сложными всегда. Разнообразным проектам «сдерживания», а то и колонизации России не один век, и идеи изоляции или подчинения не являются ничем новым.

В Средние века ничего похожего на антагонизм между Русью и Европой не было. Однако после монгольского завоевания наша страна полностью выпала из европейского контекста. В конце XV века Русь вновь объединилась – уже под эгидой Москвы – и снова включилась в европейские дела в совершенно новом качестве.

Европа в ту эпоху резко трансформировалась. Великие географические открытия сделали мир гигантским. Индия, Америка, Африка, даже Китай и Япония в течение считанных десятилетий стали не какими-то таинственными странами, невесть где находящимися, а такими краями, куда известно, как добраться, и в общих чертах понятно, что там взять.

Эти новые народы стали для Европы тем же, что «варвары» для классической Греции – не знающая христианства мозаика диких народов. Они необязательно были врагами, но в любом случае были чужими и чуждыми. Этих людей, незнакомых с учениями, предстояло цивилизовать, обучить Библии, распространить на них не только ритуалы истинной веры, но и всю систему ценностей. И если те не принимали новую реальность, их судьба оказывалась скверной.

Вот в такой атмосфере и произошло новое вхождение России в Европу.

Специфическую роль в этом знакомстве сыграла география. Русь была слишком сильно изолирована географически. Между владениями московских князей и царей и Священной Римской империей, не говоря о более дальних странах, лежали Великое княжество Литовское и Польша – старые противники и соперники России. Иностранцы появлялись в Москве от случая к случаю, и это привело к очень специфическому восприятию России представителями тогдашнего Запада.

С практической точки зрения Россия тогда могла не так уж много предложить. Торговля давала свои выгоды, но объем был не таким, чтобы сравнивать с трансконтинентальным обменом. Вовлечь Русь в коалицию для борьбы с Османской империей в XVI веке тоже не выходило: интересы Москвы и Стамбула не сходились острие против острия. Владения султана и Русь попросту не соприкасались, и для России было куда актуальнее противостояние, развернувшееся на обломках Золотой Орды. Попытки договориться о совместных войнах на турецком направлении были отложены в долгий ящик.

Но главные метаморфозы касались совершенно иных сфер.

Поначалу католическая Европа воспринимала Москву с пылким оптимизмом. В отличие от американских индейцев, русские рассматривались как заплутавший, но все-таки христианский народ, который можно наставить на путь истинный. Когда в Европе гремела реформация, эти настроения распространились еще шире. Кабинетные ученые из Священной Римской империи рисовали чарующие перспективы обращения к Риму огромной страны с многочисленным народом. Потеряли в Нидерландах и Германии – найдем в загадочной «Московии».

Скудость контактов и собственная экзальтация привели к тому, что у западных авторов нашу страну даже идеализировали, – русские представлялись полными благочестия, почти готовыми христианами. Осталось только убедить их пойти на унию со Святым Престолом и привести в лоно истинной церкви. Предполагалось, что Русь перекрестится в католичество и объединится в коалицию против турок.

Но в первые десятилетия XVI века стало понятно, что ни на какую унию Москва не пойдет. Получить королевскую корону от императора казалось великим князьям унизительным. Признавать над собой чье-то старшинство русские не желали категорически. После монголов наши государи исключительно болезненно воспринимали любые намеки на чье-то вмешательство в местные дела и тем более чье-то главенство – в частности в духовных делах. Как легко заметить, эта «монгольская травма» благополучно дожила до наших дней. Независимость как тогда, так и сейчас – один из краеугольных камней нашей политической культуры.

Что до вопросов веры, то тут католики столкнулись со специфическим русским взглядом на религию. Россия на тот момент осталась единственным крупным православным государством. Византия пала, и русские полагали, что несут ее наследие в одиночку, – Москва стояла единственным, последним бастионом православия. Тут уж у папских послов просто никаких шансов на понимание не было – нам проще было найти общий язык даже с протестантами.

С точки зрения европейских посланников, они предлагали России просто блестящие условия: стать частью сообщества на равных; тут для русских не было даже сравнения с положением народов Азии или индейцев Америки. Однако, не желая этого, они попали русским аккуратно во все болевые точки.

Моментом перелома стало посольство Сигизмунда Герберштейна, дипломата Священной Римской империи, который мало чего добился, зато оттянулся в своих знаменитых «Записках о Московии». С этого момента Россия становится олицетворением всего дурного и темного – на противоходе. Позднее вторую попытку обратить русских к католичеству предпринял папский легат, иезуит Антонио Поссевино – и тоже ничего не добился.

Первая встреча Руси и Европы оказалась огорчающей и для тех, и для других. По деловым вопросам договориться не удалось, но это полбеды. Россия стала европейским разочарованием – страной, с точки зрения католического мира, упорствующей в грехе. Этот образ закрепили постоянные конфликты с Польшей. По Европе распространялись памфлеты, уже печатные (там-то книгопечатание появилось давно) – посредством которых разошелся весь тот набор пропагандистских штампов, знакомый нам по сей день: орды московитов угрожают Европе, они немотивированно жестоки, рабы все до одного, много пьют и т.д., и т.п. Россия не стала частью Европы, но стала для Европы кривым зеркалом, образом «антизапада».

Как выразился современный российский ученый Алексей Миллер: «В стремлении определить новое место своих стран в воображаемой географии Европы многие центральноевропейские интеллектуалы использовали Россию в качестве конституирующего иного для создания образа «своей Европы»».

К образу «варвара у ворот» европейцы прибегали и в отношениях между собой, но по отношению к России он проталкивался неизменно, с упорством достойным, пожалуй, лучшего применения.

Читая западноевропейские тексты, посвященные России времен Ивана Грозного, трудно отделаться от ощущения, будто тебя ненароком занесло на сайт какой-то современной европейской или американской газеты. Клише и стереотипы оказываются поразительно схожими. Огромная варварская страна, которую надо окультурить, покорить, непредсказуемая, этакий загадочный варвар у ворот… Примечательно, что этот взгляд очень мало зависит от действительного положения дел. Россия может отвечать или не отвечать стереотипам о себе, может действовать иначе, чем европейские государства или ровно так же – мы уже получили эту роль.