«Чай-чай-выручай» Семена Пегова

Еще недавно казалось, что русская поэзия — вообще-то, одна из центральных опор национальной идентичности — тихо себе скончалась. И это была не героическая смерть в бою и в борьбе со стихиями, не смерть в горячечном бреду тифозного барака среди всеобщего распада и хаоса, даже не самоубийство с пронзительной прощальной запиской. Нет, это была бытовая нелепость, мало кем замеченная и оттого особенно горько осознаваемая. Конечно, всегда были особо впечатлительные люди, которые возились с поэзией, как с больным любовником, у которого ещё есть шанс оправиться, но их было немного. Также большие города России заполнили аполитичные девушки из клубно-сетевой компании Веры Полозковой, которые листали её (кстати, неплохие) стихи, пока на столе остывал кофе из Старбакса. Но это всё-таки не поэзия, а что-то типа шоу-бизнеса, или точнее его секонд-хенд.

Литературные авторитеты, важно заявлявшие о возрождении поэзии на примере сетевых поэтесс, всегда вызывали у меня недоверие, не покидало ощущение, что мне втюхивают некачественный товар под видом высокого искусства.

Но наконец настоящее возрождение случилось, но не через сетевые и маркетинговые технологии, а через войну и политику. Оказалось, что поэтов надо искать не в популярных пабликах «Вконтакте»; и не в московских и питерских парках, где ходят мальчики с тоненькими ножками и подкрученными джинсами, переживая не запачкаются ли новые кроссовки; и даже не в книжных магазинах, где в разделе «Поэзия», кроме Бродского никого невозможно найти; не в рок-среде, где люди разучились просто-напросто рифмовать и не в рэп-тусовке, где без бита аннулируется любой текст. Поэтов надо искать на войне.
Как отлично написал Игорь Караулов:

«Назовите молодых поэтов», — попросил товарищ цеховой. Назову я молодых поэтов: Моторола, Безлер, Мозговой. Кто в библиотеках, кто в хинкальных, а они — поэты на войне. Актуальные из актуальных и контемпорарные вполне. Минометных стрельб силлаботоника, рукопашных гибельный верлибр. Сохранит издательская хроника самоходных гаубиц калибр».

А вот что пишет Алексей Колобродов в своей книге «Вежливый герой» о великолепном поэтическом сборнике Захара Прилепина «Израненная земля»:

«…Захар Прилепин, составив «Израненную землю», вольно или невольно нашел выдающуюся рифму к своему «Взво- ду», без всякого постмодернизма соединил пласты, заставил пересечься в лобачевском пространстве русской истории две параллельные. Снова всё закольцевалось. Оказалось, что расстояние в два века — отнюдь не огромно- го размера, Золотой век рядом, и его можно длить, не прома- тывая, а умножая наследство. Что настоящий поэт — всегда гражданин. Выяснилось, что правое дело напрямую способ- ствует рождению поэтических шедевров. Что война — дале- ко не обязательный мотор настоящей литературы, но если она справедлива, всегда сообщит поэзии подлинность и величие. Стало очевидно, что стоицизм и жертвенность могут быть не только врожденными, но приобретенными посредством Слова. Что повсеместная боль и кровь не отме- няют множества человеческих проявлений — от насмешки над собой до милосердия к врагу, но делают совершенно невозможной имитацию».

Я хотел бы поговорить об одном ярком представителе поэтического возрождения Семене Пегове, у которого вышел сборник стихотворений «Чай-чай-выручай».
Объясню, чем примечателен этот поэт и эта книга.

В 1985 в Смоленске появился рыжий парень, звали его Семен. Он закончил вальдорфскую школу, а затем филфак местного госуниверситета. Ходил в литературную студию «Персона», стал лауреатом фестиваля «С веком наравне», участвовал в писательских семинаров в Липках. В общем, мог стать неплохим поэтом, переехать в одну из российских столиц и раз в неделю срывать аплодисменты где-нибудь в модном хипстерском пабе.

Но покорять Москву для рыжего поэта показалось слишком банальным, он хотел получить жизненный опыт – насыщенный и полноценный. Поэтому в 2008 году он отправился в Абхазию, устроился на местный канал «Абаза-ТВ» и начал полниться впечатлениями — теракты, захваты заложников, столкновения у границ с Грузией, гранатометные покушения на президента, взбунтовавшиеся «боевики».

Первый слой поэтической рафинированности был снят, и Семен поехал дальше, ему было мало.

Сначала двинулся в гущу боестолкновений в Египте, чтобы понаблюдать, как военные возвращали себе власть, затем прямиком из Каира перекинулся в Сирию. США собирались бомбить наземные силы, верные президенту Башару Асаду. Ночевки на фронте у ополченцев-христиан, которые отвоевывали у Аль-Каиды Маалюлю, единственное место на планете, где люди говорят на наречии — родном для Иисуса Христа. Свист самодельных мин в Дамаске. Танковые залпы в горной Латакии.

Да, я всё ещё говорю о поэте из Смоленска, который с похмелья привставал с кровати и писал:

«Бар, в котором закидываешься коктейлями
Из леонардо, гомера – будет совсем ништяк
Если добавить моне и брейгеля,
Только — ты помнишь? –
Накатывает тошнота,
Гюго плюс роден, а ещё был случай
От сартра рвало и выворачивало так,
Что летели в стороны красные слюни…
Вряд ли ты помнишь, ты отделён высью,
Ты вышел из бара на воздух, стоял ноябрь
Я за тобой всё время пытаюсь выползти,
Пускай не поэтом, человеком хотя бы»

Ну и вот он уже на Майдане под снайперским обстрелом на улице Институтской что-то бодро говорит на камеру, затем загорается Донбасс, и он едет в окруженный ВСУ Славянск, вслед за ополчением — вырвался в Донецк и затянуло. Иловайск, Донецкий Аэропорт, Дебальцево — там его знали все – отмороженный военкор Сема Пегов. «Ты тот парень, который гонял на джипе во время обстрела 14-го года?» — Не раз слышал я вопрос от какого-нибудь ополченца Семену, когда мы с ним заходили в какое-нибудь подразделение. Чтобы найти Пегова, надо было просто ехать в самую горячую точку на передовой, и ты там его обязательно встретишь – радостного, с какой-нибудь шуткой в твой адрес.

Затем Сирия, где Семен начал писать документальную прозу и вспомнил про стихи, наконец-то появилось немного времени задокументировать весь этот трэш.
Вскоре Пегов выпускает книгу «Я и рыжий Сепар», где в основном рассказывает о Мотороле, который за время войны стал его другом. Теперь же вышла книга стихотворений «Чай-чай-выручай», где мы можем проследить весь путь рыжего поэта: от инфантильного алкоголика, помешанного на сексе, до серьёзного поэта с тремя контузиями.

Лично для меня интересны все стороны Пегова. От молодого страдальца в Японии:

«Весь день прошедший я смотрел кино
Угадывал репризу за репризой
Мечтал про снег. Одевшись в кино,
Разбрасывал по дому зёрна риса.
Из толстых книг ни строчки не прочёл.
Ругаясь, как последний самурай,
Жасминный воздух разрезал мечом.
Сходил с ума».

До опытного наблюдателя в Сирии:

«Забил рожок, на всякий, боевыми,
за дамбой ихний — вилаят Шаддад,
комбат ленился, близился закат.
Его везли в итоге с пулевыми,
и две монеты кто-то на глаза,
от перестрелки обезумев положил.
Обугленные снились телеса,
рвалась броня и вертолет кружил».

И тут принципиально, мне кажется, отметить, что строит свою профессионально-боевую биографию Семен не только из жажды впечатлений и приключений, не для того, чтобы яркая жизнь поэта придавала стихам дополнительные смыслы и градусы. Во многом этот уход на вечную передовую затеян с целью обретения собственного голоса, явления почти невозможного в наши времена постмодерна, постиронии и постпоэзии.

Пегов торжествующе оригинален в поэзии, как оригинальны среди русских солдат множества войн и поколений были его герои – Моторола и Гиви. Выбор размера и рифмы должны быть по-партизански разнообразны и неожиданны, Семен не всегда достигает этого идеала, но упрямо, как десантник, захватывающий всё новые высоты, к собственному поэтическому почерку «ни с кем не спутаешь» стремится. И закрепляется. И если в русском рэпе поэтов нет (давайте даже не будем спорить на этот счёт), то в поэзии Семен Пегов рэпер и его стихотворения отлично лягут под бит.

Важно заметить, что нет никакой победительной рыцарственности, отсутствие маршей и гимнов. Тут Семену ближе, как ни странно, Бродский, полагавший, что абсурд – это инструмент Творца. По Пегову, война — испытание, данное только Богом, и на самую рутинную боевую работу поэт смотрит сквозь темные очки метафизики. Поэтому он и лезет на рожон и облетает земной шар в поисках новой войны, там, где есть смерть, Пегов видит жизнь и записывает об этом свой рэп. В жизни всегда есть место подвигу, говорил классик. Подвиг всегда сопровождает глубокое лирическое переживание, добавляет военкор и поэт Семен Пегов.

«Не гони, Нибелунг, лошадей,
Прилагательных не потребляй,
И бумажных не жги площадей,
И на прочность не проверяй.
Что спиною повёрнуто к нам –
Ненамного ценней амбразур.
Мы пройдём и Афган, и Вьетнам,
Нужно только поверить в абсурд.
Что я вижу за тесным окном?
Этот мир проживу налегке –
С нейролептиком под языком
И с горящею шашкой в руке.
Им плечами меня не задеть –
Тем, кто впрок населил этажи.
Не гони, Нибелунг, лошадей –
Композицию попридержи.
Существительных нет, отродясь,
Степеней, не язык – помело,
Пусть вращается жизнь, сублимясь,
Существуй, Нибелунг – как глагол».