Назад в будущее: как старые киноистории возвращаются к новому зрителю
Киноиндустрия все чаще возвращается к историям, которым по 20, 30 и даже 70 лет. Особенно в последние годы заметен интерес к фильмам и эстетике 1990-х и 2000-х – от «Джуманджи» до «Дьявол носит Prada». Одновременно новую жизнь получают и более старые сюжеты: «Великолепную семерку» 1960 года пересняли в 2016, «Мыс страха» 1962 года – в 1991, а затем к этой истории снова обратились в 2026 году. За последнее время на экраны вернулось и немало советских историй. У «Иронии судьбы, или С легким паром!» спустя 3 десятилетия появилось продолжение, а серию о гардемаринах возродили после почти 30-летнего перерыва.
Для одной части зрителей возвращение старых киноисторий на экраны связано с их детством и юностью. Для другой – с эпохой, которую они никогда не застали и знают только по массовой культуре и рассказам старших. Но почему старые киноистории вообще продолжают работать спустя десятилетия и почему одни возвращения получают новую жизнь, а другие остаются лишь набором узнаваемых деталей?
Старые герои, прежние мы
Когда знакомый персонаж появляется на экране спустя десятилетия, зритель невольно замечает не только то, как изменился герой, но и расстояние между собой «Я-тогда» и «Я-сейчас». Старые киноистории в этом смысле становятся своеобразной точкой отсчета: через них проще увидеть, что за прошедшие годы изменилось в нас самих.
Профессор СПбГУ, доктор психологических наук Елена Солдатова рассказала Readovka, что память сохраняет не только сюжет любимого фильма или мультфильма, но и контекст, в котором мы его смотрели: кто находился рядом, что происходило в нашей жизни, чего мы тогда хотели и о чем мечтали. Поэтому спустя годы достаточно включить мультфильм из детства, чтобы внезапно вспомнить комнату, время года или человека, который сидел рядом. Встреча со старым героем превращается в этом смысле во встречу с самим собой из другого периода жизни – отсюда смесь радости, тепла и щемящей тоски по тому, что уже нельзя вернуть.
Сам термин «ностальгия» появился в 1688 году. Его ввел швейцарский врач Иоганн Хофер, описывая тяжелую тоску по дому у швейцарских наемников, рассказала Солдатова. Современная психология смотрит на это чувство иначе: ностальгия может помогать человеку сохранять ощущение непрерывности собственной жизни. Ребенок из прошлого, сегодняшний взрослый и тот, кем он станет спустя годы, воспринимаются как части одной биографии, а эмоционально значимые воспоминания помогают связать их между собой.
Именно поэтому позднее продолжение способно воздействовать иначе, чем обычный сиквел. Когда «Твин Пикс» вернулся на экраны спустя четверть века, изменились не только персонажи – за эти 25 лет успел повзрослеть и сам зритель. По словам Солдатовой, мы можем бессознательно сопоставлять путь знакомых героев со своим, а их возвращение воспринимать почти как встречу со старым другом, который все эти годы оставался прежним только в нашей памяти.
Но знакомое притягивает не только благодаря теплым воспоминаниям. Оно требует меньше усилий на восприятие: зритель уже знает героев, правила мира и примерно представляет, чего ожидать. Особенно привлекательной такая предсказуемость становится в периоды неопределенности – жизненных перемен, сопровождаемых тревожностью. Прошлое в этом смысле превращается в некую «безопасную гавань». Оно уже произошло и потому лишено главной угрозы будущего – неизвестности. Знакомый фильм, песня или герой могут стать небольшим островком стабильности, когда настоящее быстро меняется. И это необязательно попытка спрятаться от реальности: иногда возвращение к прошлому помогает человеку восстановить связь с собственной историей и найти в ней опору.
Прошлое, которого не было
Но чтобы скучать по прошлому, необязательно его помнить. Человек, родившийся в конце 1990-х, может увлекаться эстетикой 80-х, а тот, кто никогда не видел послевоенную Америку, – легко представить ее яркие автомобили, придорожные закусочные и неоновые вывески. В какой-то момент культура начинает вспоминать за нас.
Нынешний интерес к прошлым десятилетиям – часть цикличного процесса, рассказал Readovka режиссер и сценарист анимационной студии «Мечталет» Глеб Павленко. Еще несколько лет назад массовая культура активно перерабатывала 80-е, сегодня особенно заметны веяния 90-х и начала 2000-х. При этом возвращается не само прошлое, а уже отфильтрованный поп-культурой образ.
Павленко назвал это своеобразным «временем, которого не было». 90-е или нулевые в современном кино редко воспроизводятся во всей сложности: из эпохи выбирают музыку, одежду, автомобили, технологии и интерьеры, которые зритель способен быстро узнать. Получается не точная реконструкция десятилетия, а его концентрированное ощущение.
С более далекими эпохами этот механизм работает еще заметнее. Представления современной аудитории о 1950-1960-х во многом сформированы самим кино – образом послевоенных США с автомобильной культурой, пригородами, закусочными, рок-н-роллом и верой в технический прогресс. Эта версия прошлого десятилетиями воспроизводилась на экране и постепенно превратилась в самостоятельный культурный код. По словам Павленко, эстетика 1950-1960-х удобна авторам и как основа ретрофутуризма – образа будущего, каким его когда-то представляли. Зрителю необязательно помнить эту эпоху самому, достаточно узнавать ее визуальный язык. Ремейки и новые интерпретации позволяют передавать такую культурную память дальше. Человек, который никогда не видел оригинальный фильм, знакомится с его героями и идеями уже через новую версию: при этом успешное переосмысление необязательно копирует предшественника – оно может приспосабливать старую конструкцию к языку и проблемам другого времени.
Так что далеко не все кинокартины переживают десятилетия. Значение имеет не только узнаваемая эстетика, но и то, остаются ли понятными идеи и конфликты персонажей.
Некоторые герои со временем и вовсе отделяются от конкретных фильмов. Например, Годзилла или Кинг-Конг давно стали самостоятельными символами. Зритель может никогда не видеть ранних картин с персонажами, но уже примерно понимает, кто перед ним, и может заинтересоваться продолжением.
Есть у возвращения к известному и более прозаичная логика: аудитории не нужно с нуля объяснять, что это за мир и почему им стоит интересоваться. Но бесконечно эксплуатировать одну и ту же эпоху невозможно – когда очередная временная волна перестает привлекать внимание, массовая культура начинает искать следующий пласт прошлого, который можно собрать заново. Так, 80-е сменяются 90-ми и нулевыми, пока параллельно продолжают существовать стилизованные 50-е и 60-е. Одни поколения вспоминают собственную молодость, другие открывают эти эпохи впервые, но и те, и другие встречаются уже не с самим прошлым, а с его обновленной версией, созданной специально для настоящего.
Вернуться, но не повториться
То, что зрителю приятно оказаться в знакомом мире, кино давно превратило в работающий прием. Известное название сразу снимает часть внутренних барьеров: человек понимает, что его ждет, узнает героев и правила вселенной и может рассчитывать хотя бы на часть тех эмоций, которые у него вызывали прежние фильмы. В сложные периоды такая предсказуемость становится особенно привлекательной – кто-то снова включает «Друзей», а кто-то идет в кино на новую версию когда-то любимой истории, рассказал Readovka кинокритик «Лайфхакера» Алексей Хромов.
Некоторые франшизы за десятилетия вообще становятся частью общего культурного языка. Например, «Звездные войны» давно существуют не только как серия фильмов: лазерные мечи, Грогу, мемы и цитаты узнают даже люди, которые никогда и не следили за этой вселенной. Но между развитием старой истории и простым воспроизведением знакомых элементов есть принципиальная разница, пояснил кинокритик. По его словам, при простом воспроизведении авторы стараются собрать как можно больше знакомых деталей. Так, Индиана Джонс снова надевает шляпу и отправляется за очередным артефактом, а мультфильм Disney почти покадрово переносят в игровой формат. Это может развлечь зрителя, но одного узнавания недостаточно, если за ним не появляется новый сюжет.
Особенно сложно франшизам, чья изначальная привлекательность была тесно связана со временем появления, подчеркнул Хромов. «Парк Юрского периода» в начале 1990-х поражал в том числе технологически, сами динозавры на экране были событием. «Мир Юрского периода» вернулся к той же формуле уже в эпоху, когда удивить аудиторию подобными эффектами гораздо сложнее. Это как аттракцион – он остается зрелищным, но каждая следующая поездка становится все скучнее до тех пор, пока «веселье» не приестся вовсе. Не гарантирует успеха и простое возвращение прежних звездных актеров. Кинокритик привел в пример поздние части «Терминатора»: постаревший Арнольд Шварценеггер спустя десятилетия уже не производит тот же эффект, что в первых фильмах франшизы. При этом и попытка значительно отойти от привычной формулы в «Терминаторе: Да придет спаситель» не получила продолжения. Иными словами, зритель хочет увидеть что-то новое, но слишком сильный разрыв шаблона тоже может вызвать отторжение.
Тем не менее большой временной скачок между «исходником» и продолжением может стать не проблемой, а художественным инструментом. Один из главных примеров, по словам Хромова, – 3-й сезон «Твин Пикса», вышедший через четверть века после предыдущего. В нем режиссер Дэвид Линч не пытается воспроизвести структуру старого сериала и даже оттягивает полноценное возвращение агента Купера, зато сохраняет главное – ощущение странного мира, существующего по собственной логике. По схожему принципу работает «Безумный Макс: Дорога ярости»: уже известная массовой аудитории вселенная становится фундаментом для нового произведения, а не обязательной к применению инструкцией.
Иногда прошедшее между выходами фильмов время входит в сюжет через старение персонажей – особенно это заметно в «Логане», считает кинокритик. Некогда почти неуязвимый Росомаха стареет и слабеет, пока не оказывается смертным. Эта история строится уже не на попытке вернуть героя в его лучшие годы, а на признании того, что эти самые годы закончились – и вместе с тем изменились зрители, для которых молодой Росомаха когда-то был частью детства и юношества.
Кроме того, время можно использовать и для того, чтобы передать историю следующему поколению. В «Криде» Рокки уже не должен снова становиться главным бойцом: он занимает место наставника, а временной разрыв не маскируют, а превращают в часть сюжета. Наконец, некоторые истории способны продолжаться вообще без прямой сюжетной связи с прежними версиями. Драма «Звезда родилась» за почти век получила 4 крупные киноверсии: менялись эпоха, профессии героев и музыкальная среда, но сохранялась центральная драматическая конструкция.
В этом, пожалуй, и заключается условие долгой жизни старой истории. Ей недостаточно напомнить зрителю о том, что он когда-то любил, а нужно найти причину существовать именно сейчас – иначе возвращение превращается в набор знакомых жестов, за которыми слишком легко заметить отсутствие новой мысли.
